Crossed Hearts

Объявление

Новости
11.05 ♥ Майские теплые новости // Немного о рекламах на нужных, на касты и о сюрпризах на будущее!

28.03 ♥ Мартовские новости // О фанбазе, топах и денежной реформе!

01.03 ♥ Свежий выпуск новостей // О новых подарках, карточках, переписи персонажей и многом другом!

27.01 ♥ Плашки в подарок // В честь нового дизайна спешим порадовать участников возможностью обновить профиль!

26.01 ♥ Новости Харта // О новом дизайне, упрощенной регистрации для всех желающих, новых внеигровых разделах для развлечения, а также о наших новых модераторах и предстоящих дополнениях!

11.01 ♥ Свежая сводка новостей // Изменения в теме разбитых сердец и топов, а так же иные правила получения коллекционных карт.

01.01 ♥ Первые новости года // Небольшой поздравительно-вступительный выпуск, полный свежей информации.

30.12 ♥ Украшаем елочку! // Игрушки ждут, когда ими нарядят нашу прекрасную ель. Не забудьте оставить свои пожелания!

25.12 ♥ Новогодний маскарад // Вечеринка новогодних костюмов объявляется открытой!

08.12 ♥ Почтовый ящик Санта Клауса // Новогодние письма принимаются. Порадуйте любимок!

01.12 ♥ Спасение Нового Года началось // Участники распределены по командам. Вперед, к победе!

01.12 ♥ Новогодняя лотерея // Раздача подарков объявляется открытой!

пост от Katastrophe Открыв глаза в иной временной петле начинаешь задумываться и смотреть со стороны за происходящим. Тяжело видеть своего двойника и понимать какие ошибки будут дальше совершенны. Но странно осознавать, что она готова дать этим ошибкам ход. После того как с радаров Знамогде пропала чуть менее древняя версия Валери, было решено продолжить приключения. Девушке удалось познакомится с Космо, собрать свой первый самодельный корабль (наверно правильнее назвать это Плот) совместно с знакомыми мастерами Знамогде, и наконец-то отчалить навстречу приключениям.

пост от Ether Он смотрел на их отражения в зеркале и не смог сдержать счастливой улыбки. Оживший мираж, пустынная сказка, что стала реальностью. Бог смерти прекрасно понимал, что одной настойчивости в достижении цели заполучить себе эту женщину было недостаточно. Если бы в душе у Нюйвы не зародились ответные чувства, если бы она не видела в нем хотя бы отголосок будущего избранника, то Анубис мог бы еще тысячу лет пытаться добиться ее, вплоть до момента, пока богиня бы просто не пожаловалась на его излишнее внимание тому же Гору.

пост от Day Алый «мазерати» летел по извилистой узкой дороге с такой скоростью, что, казалось, колеса машины едва касаются раскаленного солнцем асфальта. Ветер, беспрепятственно гуляющий по открытому салону, трепал волосы, оставляя на губах едва ощутимый привкус соли; море, хоть и невидимое отсюда, скрытое от взгляда горной грядой, было совсем неподалеку. Аполлон почти до упора вдавливал педаль газа в пол, словно задавшись целью выжать из машинного двигателя все, на что он был способен, заставляя автомобиль лететь по трассе на пределе возможного.

эпизод недели
навигация по форуму
очень ждем

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Crossed Hearts » Основы основ » following the sun;


following the sun;

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

following the sun, to find the one ••• who's giving you the wings to fly
http://s5.uploads.ru/0johq.jpg http://s9.uploads.ru/VIoEx.jpg
and so the sun would die every evening
just so the moon herself could receive some of his light

http://sh.uploads.ru/BunTx.jpg http://s8.uploads.ru/p6obk.jpg
cirilla •••  cahir

[nick]Cahir aep Ceallach[/nick][status]бросивший вызов солнцу[/status][icon]http://s5.uploads.ru/1m4WX.png[/icon][lz]<lz1>кагыр</lz1><lz2>saga o wiedzminie</lz2><lz>и я боюсь потерять границу, где сон, где явь, где пение птиц мне снится - я у порога <a href="/profile.php?id=27">твоего</a> упал бы ниц, если бы смог очутиться там;</lz>[/lz][sign]following the sun, just for the one, till you'll find the door you thought
http://sh.uploads.ru/HTOFr.jpg http://sh.uploads.ru/MGvFU.jpg http://sd.uploads.ru/49jfN.jpg
following the sun, like everyone, searching for a sign of hope
[/sign]

Отредактировано alchera (2021-12-18 18:09:17)

+1

2

[nick]Cirilla[/nick][status]hier kommt die sonne[/status][icon]https://i.imgur.com/OmTM9yC.png[/icon][lz]<lz1>цири</lz1><lz2>saga o wiedźminie</lz2><lz>n’aen aedwiim, me tearth // не уходи, мне страшно
<br><a href=https://crosshearts.rusff.me/profile.php?id=26>ghlacadh</a> va me a earm // возьми меня за руку.</lz>[/lz][sign][/sign]
*пост перенесен
– Значится, за заказ взяться собралась… – войт недоверчиво пожевал нижнюю губу, дернул плечом, стряхивая ярмо хлопот последних недель с шеи, покачал головой. – Не пойдет так. Девка ты, вижу, ладная, и меч при тебе, но почем мне-т знать, что кошель с наградой не хапанешь, да не сбежишь. И где это слыхано: ведьмачка… Баба. Тьфу.
Цири втянула носом аромат пряных трав – заваренный сбор напоминал те, что готовил Весемир, разве что резкость полыни горчила на языке, щипала обветрившиеся губы, – помолчала, прекрасно, впрочем, замечая, как занервничал ее собеседник, несмотря на демонстративную непреклонность, одним глотком допила уже остывший напиток и звучно поставила кружку на стол. От нее не убудет, если старосте подыграет, знает ведь, что все равно заплатит, а она возьмется за работу, только ему, простому крестьянскому мужику, свыкнуться надо с идеей (противоречащей самой сути ведьмачьих школ; согласилась бы с доводами даже, не закрой старые крепости свои двери пред всеми, даже для новых возможных убийц чудовищ).
– Не вижу здесь очередь из желающих поймать твоего призрака, – резонно возразила Цири и, прищурившись, скрестила руки на груди, посмотрела поочередно по обе стороны от плеч и уставилась на войта с пристальным, обескураживающим любопытством. – Или пусть скот дальше дохнет?
– Да чтоб твой поганый язык… – угрожающе начал староста деревни, привстал даже со своего места, стол надсадно и жалостливо заскрипел под весом его тела, как только две огромные, мозолистые ручищи облокотились на единственную преграду, отделяющую мужика от Цириллы, но та даже не дрогнула. – Не от монстра дохнут.
– А от чего?
– От войны! Живешь, должно быть, в своем замке, зимуешь там же, а мы концы-т с концами едва сводим. Вода в реке ядовитая, от призраков, кажись, думаешь? От трупов. Талый, мать-т его, снег, всю дрянь принес.
Цири, может, и согласилась бы: действительно, призракам ни к чему травить скотину, но, почувствовав, как близка к своей цели, сдаваться уже не собиралась, напирая до последнего.
– Если все так хорошо, да и причина – в жальнике неподалеку, как ты говоришь, чего объявления развесил? И не только здесь же, но и до соседних деревень молва дошла.
Войт рассмеялся хрипло, надтреснуто, мученически. Видно было, что и сам устал, растерян, но признавать не хотел.
– Задаток я тебе-т сейчас не дам – а вдруг не вернешься?
– Не дашь, так я и с места не сдвинусь.

Весна запаздывала. Деревья, скинувшие с себя белоснежное покрывало, качали голыми ветвями тоскливо, как будто в ожидании висельников, а не набухших, сочащихся свежестью почек, тянули заунывную мелодию на чужом языке, по пути кое-где еще лежал островками посеревший снег, Кэльпи вязла копытами в лужах и грязи, фыркала презрительно, недовольно. Смеркалось и того быстрее. Цири даже подумала, что остановка днем ей привиделась, что не было никакого трактира с горячей едой, не было возможности встать из седла и размять затекшие, закостеневшие ноги, не было света.
И в этом она была права: сизые облака поначалу затягивали небо мутной грязной дымкой, прятали солнце, а к вечеру и вовсе заклубились до настоящих грозовых туч. Но вместо дождя разразились мелким, колючим крошевом снежным. Весна никуда не спешила.
А вот Цирилла пришпорила кобылу, переходя в галоп. Она торопилась скорее покончить с этим и отправиться дальше.

Да, никто не признавал в странной девчонке, величающей себя ведьмачкой, дочь императора Нильфгаарда. Но рисковать и задерживаться на одном месте она боялась, пусть никто и не преследовал, и даже Дикий Гон остался позади – Кэльпи покорно несла Цири как можно дальше от прошлого.
Не то чтобы становилось легче.
Однако в Велене ей нравилось. Заказов – не перечесть, а на болотах, если понадобится, спрятаться очень легко.
Призраков здесь обитало едва ли не столько же, как на всех прочих землях вместе взятых. Безобидные среди них встречались, но мстительных, клянущих все живое, тянущих зыбкие руки с крючковатыми пальцами навстречу людям было во сто крат больше. Одного из таких и предстояло поймать, да отправить восвояси (в вечный покой для заблудших душ верить и хотела бы искренне, но не могла).

Слухи ходили разные. Он рыскал по деревням внушительной черной тенью, седлал коня – сотканного из ночного тумана, костлявого, дышащего ледяным ветром, – и отправлялся на охоту. Не говорил, не звал, не стенал, не умолял и не угрожал. Молчал. Смотрел. В лица, в глаза – и те, кто видели серебро полумесяцев в бездонных колодцах застывших очей, больше не просыпались поутру.
Цирилла понимала, что страх кметов рисовал размашисто нечто жуткое, не живое и не мертвое, но она слышала эту легенду уже в трех поселках – слишком часто для тех, кого потревожил беззлобный морок. Да и войт был по-настоящему напуган.

– Вот мы и на месте, – пробормотала тихо, настороженно озираясь по сторонам, но пепелище встретило такой тишиной, словно мир накрыло стеклянным куполом.
Эта деревня была сожжена в последние недели войны, говорили, что случайно, дескать, не нужна-то и не была никому, никакой ценности не представляла. Нелепое совпадение, только теперь ночью никто и в окрестности сунуться не решается.
Всадник неизменно появлялся с этой стороны.

за спиной у Цири заревело, разъярилось пламя стеной огненного шторма,
а хищная птица размашисто крыльями по воздуху забила

Отредактировано Wildhunt (2021-12-19 12:15:21)

+1

3

(пост перенесен)

С копыт стекают искры, поджигавшие камень как траву, а топот заставляет землю выть от мощи удара, которого была вынуждена принять на себя, сдержать энергию и выгореть изнутри; безобразно мертвой выглядит долина Марнадаль даже блестящей на солнце от крови, и плоды такой земли растут из нее ребрами наружу. Когда наконец собираются тучи, дождь осыпается черным снегом; армия, рожденная в огне, могла принести только огонь. Он уже не мог остановить пламя, только гарцевать на нем, заглушая кипение крови, хруст сложенного павшими защитниками моста, собственное дыхание; cпешиться сейчас - верная смерть, и он торопился, точно мародер, желающий успеть вынести ценности из королевской сокровищницы.
Вот кто ты и есть, опередил свои же оправдания Кагыр аэп Кеаллах, грабитель. Только тебе и остается вынести последнее сокровище королевства, которого уже нет.
Он затягивает поводья сильнее с таким же ощутимым слуху напряжением, как позади него солдаты его разъезда натягивают луки. Предсмертное хрипение защитников княжны Кагыр смахивает вместе с забралом шлема, дает себе лишь секунду прицениться, найти удобное положение и перехватить с коня, охваченного тревогой, и усадить к себе. Держись, кричит Кагыр два раза: первый раз все же ей в неожиданно накатившем на него беспокойстве за малолетнюю княжну, второй - себе без прежнего бахвальства.

Держись!
(мне тоже страшно)

Собственный вопль скатывается каплями пота куда-то вниз, откуда его уже не поднять; Кагыр шпорит коня. За спиной Кагыра охваченный край света грозится утянуть с собой, и он не может себе этого позволить хотя бы потому что ему восемнадцать, и его ждет семья. С почестями, без, со щитом, без - лишь бы не на нем.
Он скачет дальше, и сильно опережает своих же солдат, которых и вверили-то ему потому что язык нордлингов лучше знал, но помнит место встречи. Но все ощущения предельно обострены и обнажены в девочке, которая не могла перестать дрожать, и дело было вовсе не в лихой скачке.

Держись!
(мне страшно из-за тебя)

Когда волнение отпускает, сон быстро накрывает его теплой волной, беспощадно утяжеляет веки. Он не может позволить себе спать, но засыпает и видит ошалелое лицо как наяву, хруст шагов по винтовой лестнице, хотя куда бежать - да только вперед в лес, а она, эта странная девочка по имени Цирилла Фиона Элен Рианнон пытается взмахнуть вверх. Ей одиннадцать, в ее годы он не держал настоящий стали еще, но она щерится по-металлически остро, как стая почивших, высокородных львов, чьи головы лежали у подступа ко дворцу; Кагыр помнит их, помнит слишком много, хотя рад бы забыть. Цирилла улетает - опять - хотя крылья у него, а солнце - далеко не ее атрибут, и все же сияет в своей естественной ярости.

Держись!
(мне страшно за тебя)

Ведьмаки не танцуют, но она бьется словно пляшет. Кагыр не может сознаться в своем желании вызвать ее на танец - простой, быстрый, где можно утопиться в чужом дыхании напротив себя, но однажды Кагыр становится плечом к плечу к ней, словно настоящий партнер - хоть и в кулачном танце - и ведет ее почему-то от себя, а не за собой или даже к себе.
Когда-то он учил танцевать свою младшую сестру. Разучивали движения, готовили ее к первому выходу в свет, и он неизменно смеялся, потому что в платье, кажется Кагыру, так сложно жить. Маур отчитывала его, когда Кагыр кичился тем, что мальчик, что он-то, даже если и пойдет на войну, хоть это и оставался даже в восприятии его десятилетнего не самым нужным и приятным занятием, то даже там сможет проявить себя достойно и вернуться героем.
Кагыру все еще восемнадцать, и перед отправкой на фронт он еще помнит налитые горячими слезами глаза сестры. Зеленые вопреки общей семейной черте. Помнил и невесту. Помнил, как отвернулся, даже не думая, что уносит с собой воспоминания этого дня как последнюю память о них, хотя он только и делает, что бежит - просто не к ним, не к той жизни, не в том времени - и, хоть за этим делом не раз запивал, пытаясь заглушить боль, - мало о чем жалел.
Он все еще бежит, но за ребрами он ощущает неестественную пустоту. Под боком нет никого, и чувствует себя так, что теряет, но не понимает, когда (убегает она), что-то по-настоящему важное. Кагыр только и может, что бегать хвостом уже и за Геральтом, и тому он кажется начисто лишенным рассудка, головы вовсе, и невесть чем Кагыр ему кивает.

- Эвона как ты выдумал, меньше пить надо, бестолочь, так и перестанешь видеть и не только рыцарей и нестись как в гузно ужаленный, - пробубнил корчмарь, невозмутимо продолжая начищать стаканы, - ишь чего! Не пугай людей мне тут!
- Да своими глазами видел, клянусь здоровьем своей Лидочки! Здоровый черт протоптался по мне, не оглядевшись даже. И... без головы, кажется, по самое тут, - рукой Войцех, белый как смерть, проводит у самого горла, - в руках держит-т.
- Всадник без головы? Да кто ж головой ударился, когда решил тебя так назвать, трус помойный ты, а не воин!
И замолкает, когда слышит цоканье копыт на пороге, перезвон брони, как стучит меч, и как змея шипит, обвитая вокруг клинка. С головой, потому что откуда объяснить чувство, что, хоть и морок рассеивается, а на дворе не оказывается никого, корчмарь ощущает долгий, пристальный взгляд, и полумесяцы серпом вскрыли ему горло так, что он замолчал до самой ночи, следующего утра и уже до конца своей жизни.

- Держись (за мной), - велит он, когда снимает шлем, проклятый меткой кошмара шлем, но лица своего не ощущает, только голую, пьяную даже решимость; голос не дрожит, но вздох пропускает - немного нервный и, может быть, тоскливый даже, когда позволяет себе украдкой обернуться, рассмотреть маленькую, сгорбленную девичью спину, которую видел, пожалуй, чаще остальных. Кагыр так близко к Цири, и все же слишком далеко, чтобы ей заметить, да и ему, как полыхает от искр его взгляда тонкая струйка запаха вербены, а вместе с ней стынет чувство безответной любви.
Солдату, правда, из этого боя живым не выйти.
Кагыр хочет видеть ее глаза. Напоследок, просто как награду за ту жизнь, которую, может быть, и прожил неправильно, но завершил ее достойно. Кагыр знает, что хочет многого, и шансов у него нет.

Держись!
(мне так страшно быть одному)

Рыцарь черный, одинокий пленник собственной тоски, всегда несется с юга, несется в одном ему ведомом направлении. Начинает сначала каждый раз, словно бы не знает, куда прибежит, следуя течению реки, никуда не впадающей, но Кагыр на самом деле бежит обратно в огонь, где ему все еще предстоит выкрасть княжну. Как оказалось в итоге - спасти.
И задать старт ее кошмарам, ее панике, ее нервозности, сла-бос-ти бессильной, от которой выворачиваются руки.
Кагыр рожден под солнцем, закален огнем и умер в огне. Цирилла - смерть, но та, от которой умереть видится достойно.
Смерть! Синонимичное значение всему, что касается Цинтры, и Кагыр замыкает этот круг. С тех пор он не мог принадлежать Нильфгаарду. Там, даже сквозь латные перчатки улавливая трепет детского сердца, принес клятву служить, сам того не ведая. Годами позже - королеве не только жизни, но и сердца.
Фигуру вдали он не узнает, хотя играет тихий свет на ее волосах знакомый. У княжны его - смешанный с грязью, пылью, потом, слезами и копотью цвет, грязно-серый, тусклый, слабый, и все же в этот раз он медлит.
На его пути нет преград.
Рыцарь сразу спускается в галоп, шпорит коня в бока нещадно. С небольшого холма спускается и бежит по углям, по корочке заледеневшей крови, по костям, оплетшими опоры домов. Бежит, но конь даже раньше него самого тормозит против воли самого Кагыра тормозит, и, не будь он более ловким, даже вылетел бы из седла, но на подступах вместо этого рассматривает фигуру тонкой, хоть и крепкой девушки.
Мерин переходит на рысь. Обходит.
Рыцарь воет. Секунда, чтобы прицениться и удобнее схватить ее, кончается давно. Вздымает руку и тут же опускает.
Воет одно лишь слово:

Держись!

И падает с седла, боли не чувствуя, мертвым грузом, летит, но в итоге поднимает на колени. На колени - перед своей владычицей.

[nick]Cahir aep Ceallach[/nick][status]бросивший вызов солнцу[/status][icon]http://s5.uploads.ru/1m4WX.png[/icon][lz]<lz1>кагыр</lz1><lz2>saga o wiedzminie</lz2><lz>и я боюсь потерять границу, где сон, где явь, где пение птиц мне снится - я у порога <a href="/profile.php?id=27">твоего</a> упал бы ниц, если бы смог очутиться там;</lz>[/lz][sign]following the sun, just for the one, till you'll find the door you thought
http://sh.uploads.ru/HTOFr.jpg http://sh.uploads.ru/MGvFU.jpg http://sd.uploads.ru/49jfN.jpg
following the sun, like everyone, searching for a sign of hope
[/sign]

+1

4

[nick]Cirilla[/nick][status]hier kommt die sonne[/status][icon]https://i.imgur.com/OmTM9yC.png[/icon][lz]<lz1>цири</lz1><lz2>saga o wiedźminie</lz2><lz>n’aen aedwiim, me tearth // не уходи, мне страшно
<br><a href=https://crosshearts.rusff.me/profile.php?id=26>ghlacadh</a> va me a earm // возьми меня за руку.</lz>[/lz][sign][/sign]
*пост перенесенЗачерпывает пустоту из его глазниц щедрыми горстями, а ноги врастают в каменные плиты их продолжением, наливаются тяжестью, пока смерть вяжет свои узлы, и все-то у нее выходит красивыми переплетениями узоров, несмотря на тонкие и по-старушечьи сухие, по-ведьмински цепкие пальцы. Истошный утробный крик обращается тихим вздохом, Цири опускается на колени перед рыцарем, чтобы закрыть ему глаза.
Так долго следившие неустанно за ней, не знающие ни покоя, ни мирного, тихого сна.
Взглянешь еще раз? На прощание?
Его некому оплакать, когда замок Стигга, дрогнув под напором магии, превращается в поле, покрытое пышными, буйными маками, только венчики лепестков наливаются багрянцем крови.
Геральт молча, как-то по-особому говорит, что оплакать Кагыра (взаправду) некому, руку на плечо Цири кладет, а у той злые слезы по лицу росчерками брызжут. Искрами, самоцветами боли многогранной в зареве смерти. Нет ничего страшнее, чем быть (стать) забытым. И она обещает никогда-никогда не забывать жизнь, обменянную на ее собственную странной платой, но очень хочет вычеркнуть треснувшим льдом из памяти, как легко и податливо опустились веки под влажными пальцами, пряча мертвые неподвижные зрачки.
Спи спокойно.

Она слово сдержала, просто клятва рыцарская вернее оказалась, проросла корнями искренности и преданности, и нечем ей возразить, нечего противопоставить.
Он гнался за ней днями и ночами, не ведая ни усталости, ни снедающей сердце тоски – ведь в будущем крылась встреча, – ни яда прощаний; гнался в бури грозы, сквозь белоснежную неистовую пургу и под жгучим солнцем.
А она не забывала, но испуганно, как и раньше, от него пряталась.

Цири встречалась с призраками и прежде, но никогда – с подобными.
Еще не поняв, кто во весь опор мчится навстречу, тянется за мечом, тихо и печально звенит серебро мелодией о погибели и об успокоении, так хоронят…
Так отпевают.
Мир вокруг дробится чистым, прозрачным хрусталем застывшего времени, и даже повелительница пространства не в силах вмешаться в естественный ход вещей.

Она понимает, кто ее догнал. Понимает, кого искала сама.

Отшатывается назад, едва рыцарь падает пред ней на колени, дышит чахоточно, лихорадочно, пар стелется причудливыми волнами у лица, вырываясь изо рта. Под его весом не остаются следы на земле, но, когда пальцы Цириллы ложатся на плечи, они осязают могильный холод, который Кагыр влечет за собой бесценной ношей, дорогим, расшитым плащом с вытканным материнскими руками солнцем
(на порванной, износившейся ткани наяву на свету отчетливо виден снежный узор).

Цири не до осторожности, когда снимает шлем. Она возится с ним раздосадовано, запальчиво и нерасторопно, потому что руки ее не слушаются, они больше не подчиняются (разве что чужой голове), заиндевевшие, скованные.
«Дыши», бьется жилка на шее, когда хочет вложить в бледные обескровленные губы полный вдох, расправляя спавшиеся легкие кислородом.
«Дыши!», заклинает она, смотрит злобно, того и гляди проклянет в любую секунду – да разве ж можно так с тем, чьи кости земля не согревает.
«Посмотри на меня», дрогнувшие ладони сбрасывают черный шлем с его головы, но вместо сухих, обветренных щек ощущает ту восковую обманчивую мягкость, присущую линиям смерти.

И себя, только себя ей проклинать остается, что держит его крепкими узами на земле, не дает ни покоя, ни сна до сих пор.

Неосознанным жестом сломленного сопротивления, необъяснимой – не нуждающейся в словах – ласки вплетает пальцы в его волосы, и черные змеи кольцами закручиваются по-живому, одушевленно, туго, сдавливая нервные окончания, лишая чувствительности, пережимая сосуды; ладонь бледнеет, мертвенно-мраморной становится, да не замечает этого никто будто. Она гладит его по голове молча, бессильно, нежно, зиждясь спросить, зачем же, зачем дал такое глупое обещание княжне на смертном одре.
Ведь всякий знает: подобные слова обретают совсем иной смысл.
Призрачный конь Кагыра копытами передними рассыпчатую – могильную – землю топчет.

А у тебя может еще сердце болеть? Крошится оно за перебитыми ребрами в труху, рассыпающуюся сквозь пальцы, или для него и вовсе места нет больше?

– Вот ты и нашел меня, – шепчет ему, поет на незнакомом языке чужие колыбельные, призванные усмирить, остановить, придержать вместе с жеребцом взбрыкнувшим.
Повязывает ленты изумрудно-зеленые на сломанные запястья. Цири ему в своих ладонях щедрыми горстями приносит весну, и слезы теперь оборачиваются талой горной водой.

+1

5

(пост перенесен)

https://i.imgur.com/0QziJVD.jpg https://i.imgur.com/elJwmRl.jpg https://i.imgur.com/1YBGCmw.jpg
facing tempests of dust, i'll fight until the end
creatures of my dreams raise up and dance with me


- Цири. Это ты.
В глазах Кагыра - беспросветная ночь, и звезды, отраженные ночью в пруду, греют не выпавшим снегом: холодом согревают только мертвых, только они и не мерзнут никогда, зато делятся морозом по коже с живыми, тишиной вместо дыхания, молчанием вместо сердцебиения. Его прикосновение отзывается по коже розовеющим узором, но, где тонкие ручьи слез должны были затянуться ледяной корочкой, там зацветают маки, тяжелые от росы загубленных душ бутоны тянутся к солнцу. Тучи медленно над бездной Седны растягиваются сами собой до тонкой полосы горизонта, дают за ночью случиться утру.
Кагыр знал, что наутро его не станет. Доспех его стынет, пусть и приветствует по-прежнему тепло солнца, влагу пальцев, сделавших веки сырыми, и голос, застывший камнем реакцией трупного окоченения; вскрытое горло дает возможность словам литься, звучать эхом в треснувшем камне, но Кагыр уходит молча - как и приходит некогда в ее жизнь. То, что ночью грозится штормом в отчаянных, безумных глазах, утихает неизбежно, смотрит в будущее бескрайним, спокойным морем, открывающим путникам путь вперед. Без них - здесь должна быть похоронена и ее скорбь, этот груз Цири в дальнейшем ни к чему. Мильва и на том свете будет считать Цири младшей сестрой, Ангулема будет важно бахвалиться титулом графини. Кагыру хватит и знания, что их жизнь - и их смерть - придаст Цири смелости достаточно выступить лицом к лицу перед своим страхом, и в последний удар она вложит силу всех троих. Вильгефорцу и Бонарту отсечет их же хвастливые языки. Ганза не застанет финал, но собой проложат лестницу, крылья свои сложат под лопатками ступенями, чтобы Геральт и Цири сумели освободиться от проклятья ненависти, затягивающего в воронку тех, что умерли насильственной смертью.
За замком Стигга - кладбище. Теперь и сам замок служит обелиском, предметом памяти.
И Кагыр не мог понять, почему она плачет. Она не плакала в Цинтре, не плакала на Танедде - глаза красные были сначала от гари, потом от ярости, но никогда от такой тоски, что он съеживается под ее руками, и на нем расходятся швы (доспеха, кожи, все для солдата одно), как лед по весне с рек сходит. На Альбе такого он не видел, зато по другую сторону Ярры однажды застал и удивился величественности момента. Замирал, слушал, как крошится зима, и за ребрами у себя он слышит такой же звук, когда делает первый вдох. Не бывает так, что любовь не дает успокоения, хоть Геральт и описывал тот тип призраков, что вечно бродят по земле - обманутые, отвергнутые, которым как раз в любви и отказали. Так почему же он еще здесь? Воет в темных ночах, что не может сердце свое найти, а оно вот же, оттаявшее, трепещется в девичьих, слегка загрубевших руках, отдает настоящим жаром?
Она умерла или он жив?
Нет. Она жива. Жизненный путь Цири далек от завершения. Ее кошачий медальон звенит колокольчиком, исходится дрожью, ощущает нечестивую дрянь, с которой ей, как ведьмачке, и полагается бороться; у кошек куда более тонкое и чувствительное зрение, способное заглядывать за ширму реальности, видеть грани мистического. Неудивительно, что его притянуло, неудивительно, что досталась ему она.
Ощерившейся пасти Кагыр улыбается. Камни сияют зеленым.
- Тебе еще рано, - пророчествует ей он, с какой-то нездоровой нежностью смотрит на нее, понимает, что расцвела, что свободна, даже если повсюду тут и там нильфгаардские штандарты, размножают власть великого солнца, лучше прочего понимающего природу предназначения, - тебе еще рано, Цири. Хотя и тут, и там молва только о тебе.
Когда-то его жизнь шла параллельно с ее, но воспоминания об этом один за другим меркнет. Кажется, что Кагыр начинается как личность с приказа, озвученного лично императором - Ваттье де Ридо порекомендовал его самому Эмгыру, о чем тут еще можно мечтать? Он изучает ее биографию, рассматривает портреты, написанные рукой лучших художников Севера; они приукрашивают, едва насмехается Эмгыр, и Кагыру становится не по себе. Неужели государственный интерес заключен в этой несуразной, бледной девочке?
Он перестал помнить, когда не чувствовал к этой девочке ничего. Цирилла Фиона Элен Рианнон была лишь преградой к той славе, что он должен был принести своему роду.
Но в снах, запутанных, снится ему совсем другое.
Ему наверняка уже и не пристало их иметь - в бестиарии о таком не пишут. Пишут только о том, что поцелуи призраков смертельны, что их прикосновения метят следующего покойника, и если так, то Кагыр больше ни за что не прикоснется к ней. Любовь, но прежде всего воля составляет его сущность, и на этой ноте он отстраняется, поднимает Цири вместе с собой, чтобы ее пальцы не путались в терновнике, а чего хочет дальше - и сам не знает. Ведь он просто хотел ее спасти, верит она в это или нет - они ведь никогда не говорили о событиях, глубоко травмировавших ее в детстве да и, если честно, его самого. Черный рыцарь из Цинтры хотел спасти и сейчас, удостоверившись, что все с ней хорошо.
А в итоге стал ее заказом, страхом деревень, ставших частью его родины.
- Нашел, - говорит, кивает, держит под уздцы коня, и без того смирного, которого и гнала только одна нужда - нужда хозяина, - но отпущу. Как тогда - все ведь с этого началось? На этом должно и закончиться. Прошлое должно оставаться в прошлом, да?
Кагыр смотрит на небо. Беззвездное, безоблачное, пустое, и от чего-то уютное - словно бы они говорят без свидетелей.
Ничейная земля, хоть таковой и не является, замолкает; утопцы скребутся тихо, а любой туман он разгонит лично.
- Присядем.
Утро еще совсем не скоро.
Так почему бы и не использовать его, чтобы попрощаться?

[nick]Cahir aep Ceallach[/nick][status]бросивший вызов солнцу[/status][icon]http://s5.uploads.ru/1m4WX.png[/icon][lz]<lz1>кагыр</lz1><lz2>saga o wiedzminie</lz2><lz>и я боюсь потерять границу, где сон, где явь, где пение птиц мне снится - я у порога <a href="/profile.php?id=27">твоего</a> упал бы ниц, если бы смог очутиться там;</lz>[/lz][sign]following the sun, just for the one, till you'll find the door you thought
http://sh.uploads.ru/HTOFr.jpg http://sh.uploads.ru/MGvFU.jpg http://sd.uploads.ru/49jfN.jpg
following the sun, like everyone, searching for a sign of hope
[/sign]

+1

6

[nick]Cirilla[/nick][status]hier kommt die sonne[/status][icon]https://i.imgur.com/OmTM9yC.png[/icon][lz]<lz1>цири</lz1><lz2>saga o wiedźminie</lz2><lz>n’aen aedwiim, me tearth // не уходи, мне страшно
<br><a href=https://crosshearts.rusff.me/profile.php?id=26>ghlacadh</a> va me a earm // возьми меня за руку.</lz>[/lz][sign][/sign]
*пост перенесен
Торговаться Цири умеет лишь стоя перед заказчиком: то сжалится, если посмотрят на нее ребятишки глазами исхудавших до одних костей да шерсти волчат, то рявкнет злостно, что ни мечи, ни доспехи не валяются в ожидании своего часа в ближайшей канаве, а ежели по-хорошему не хотят рассчитываться – и клинок в ход для пущего убеждения пустит. Мысль о том, что можно забрать у мертвых, кому это не пригодится больше, не поможет, проходится раскаленным хлыстом вдоль спины – она ведьмачка, не мародер, их после войны и без того хватает.
Со смертью договориться, выторговывая свое, не получается. Старуха лишь хмурится неодобрительно (постыдись, девочка, тебе ль просить), и под ее взглядом, распарывающим изнутри, Цирилла дрожит. Боится. Спорит все равно, просит, умоляет, хочет забрать то, что жизни принадлежать должно.
Она не понимает, почему переиграть не может. Взять не напором, так хитростью хоть, подхватить его сейчас, совсем как Геральта и Йен – Кагыр помогал, упираясь руками в хлипкие, изъеденные жуком бока старой лодки, вместе со всеми провожал и, должно быть, прощался, – забрать так далеко, где одно солнце – обман, а два обращаются холодным светом десятков лун, и спрятать, укрыть, раз уж воскресить не способна. И Ангулему, и Мильву, и Региса, всех-всех увести, уберечь, простить.

Им бы жить всем, не встречать никогда Геральта из Ривии, а идти каждому своим, не всегда мирным и спокойным, путем, чтобы последней засечкой глубокая старость стала, и волосы тронуло благородное серебро. Ни Ангулему, ни Мильву такой представить не получается. Кагыра и подавно: слишком тесно Предназначение плетением рунических символов, древнее самих слов, судьбы связало, и за это не Цири себя виновной должна чувствовать. А оно все насмехается, гогочет и  не понимает, откуда до сих пор детская наивность берется. Неужто недостаточно уроков преподнесено было, что так и не может запомнить, сколь тягостно это – быть пришитым к ней и старыми, и свежими шрамами, открытыми ранами, сломанными костьми? Не зря говорили, что кровь, текущая в жилах отпрысков Лары Доррен, проклятая.

Цири помогает Кагыру подняться, смотрит на него – впервые – заново, ведь запомнила совсем другим, а после и к памяти обращаться не желала, избегая этого зачастую сомнительными дорожками. Он по-прежнему выше ее на целую голову, даже на полторы. Под ликом смерти ни согбенными плечами не встречает, ни потухшим взглядом. Ей чуть-чуть не хватает, чтобы поверить: жив. Убедиться и выдохнуть, ощущая, как расходятся тугие, стянувшие грудь, жгуты вины, призванные вечным пленником держать.

Встретимся, и за секунду проносится ночь,
Но вечностью черной разлука обрушится вновь,
Так почему же мы все разбегаемся впрочь?
Зная, в каком направлении наша любовь.

Кэльпи настороженно стрижет ушами, то и дело вскидывает морду, и из ноздрей вырывается пар. Ночной прохладе, отсыревшей тяжестью ложащейся на плечи, Цири рада – остужает пылающие щеки, иссушает глаза ветер, и все почти правильно, кроме того, что она не может подобрать не то что верные слова.
Хоть какие-нибудь найти.
Цири ничего о нем, Кагыре, не знает. Черный рыцарь на Танедде, совсем по канонам ведьмачьих баек о похождениях в погоне за нечистью, обернулся простым юношей, солдатом, в чьих глазах тоже застыл страх. И руку Цириллы тогда отвела властная, непоколебимая сила (милосердие? жалость? понимание? бояться ей нечего стало, не рыцаря). За нильфгаардской, освещенной безразличным солнцем, броней прятался Кагыр аэп Кеаллах, и имя – все, что у нее от него остается. Это неправильно, этого слишком мало. Для изгнания призраков подойдет личная вещь, что-то, чем дорожил, но будто было хоть что-то, что ему принадлежало. Они могли сделать вид, будто бы хватит принесенного меча – и Цири вскочила бы в седло, не дожидаясь рассветом, отправляясь к замку в тщетной надежде, что чародейское пламя не расплавило сталь средь обломков, – и она привезла бы его, чтобы закончить ритуал. Но дело, конечно, не в этом.

Кагыра никто не просил отдавать долг при жизни, он возвращается с тяжким грузом из мира, что неприступен даже для госпожи пространства и времени.

Кагыр, если подумать, и должен-то был лишь императору. Да Эмгыр ли его приветствует?

Мы друг для друга давно стали как зеркала
Видеть тебя и все чаще себя узнавать

Взгляд оседает на коже пылью лунных осколков, и Цири смущенно, вдруг устыдившись того, как потянулась навстречу, как жаждала прикоснуться, договориться и с собой тоже, разделаться с тягостью прощаний, потирает руки друг о друга. Он прирученным зверем ластился под ее ладонями, а ей неведомо, сколь сильным должен быть голода неисполненных обещаний зов, чтобы каждую ночь обращать в призрака. Звучит настоящим проклятьем.
Ему разве что мрамора костей на нагруднике, да тяжелых цепей не хватает, чтобы походить на одного из рыцарей Эредина.

И взгляда, пронизанного первородной тьмой. За спасительное отличие Цири хватается ловко, выдыхает даже – от трепетной нежности в глазах Кагыра и не страшно становится. В нем человечности все еще больше, чем в любом из эльфов.

– Так не должно быть, – Цирилла обретает голос, а вместе с ним и о причине своей спешки вспоминает. Пристыжена заметно, когда говорит. – Тебя здесь быть не должно. Оставаться нельзя.

Похоронить его она не сумеет, проститься – с чистым сердцем – тоже. Цири бы и рада о помощи Геральта попросить, о совете – Весемира, да знали б только они, что надлежит делать. Душа Кагыра должна была быть в жертву принесена за крепость этой клятвы, что якорем удерживает его одним из сотен жутких скитальцев, заполонивших мир после Сопряжения Сфер. А без нее отпустить не выйдет.

– Кто ждет тебя? – неожиданно спрашивает, садится рядом, голова с легкостью склонится под эгидой усталости к чужому плечу, но спину Цири держит ровно, и не касается Кагыра больше. Она будто бы и в самом деле смущена, рас(по)теряна также безнадежно, как и он сам. – Возлюбленная невеста? Мать, потерявшая сына? Почему ты пришел сюда?

Почему ты – моя боль? И тайна тоже моя.

+1

7

(пост перенесен)

Кагыр знает: ни мать, ни отец, ни невеста его не ждут. Его проводили, как и некогда брата, и женщины в Дарн Дыффа вновь некрасиво рыдали над телом, а самых маленьких держали в другом крыле замка, оградив от несвоевременного знакомства со столь уродливым явлением, как смерть. Как и сам некогда Кагыр, когда он не занимал еще места Айллиля, а был лишь одним из тех сорванцов, что на поминки, точно воры, прокрались и унесли с собой в памяти лицо, не тронутое ничем лишним, кроме безмятежного спокойствия настолько естественным, точно не с поля боя его унесли хоронить достойно, а перенесли из кровати, и сон обволок его редкие, как и проседь в волосах, складки у бровей, смягчив, сделав почти детским черты лица; такими видят, наверное, своих детей матери — всегда юными, глупыми, безрассудными. И в Кагыре такая же дикая кровь кипела, да только по молодости привела к тому же пути, что и старшего брата, и теперь им обоим лежать вместе с дедом в семейном склепе, преумножать славу рода уже тихо, подвигами, занесенную в хронику — Кагыра по случаю венчания императора с королевой Цинтры амнистией оправдают посмертно, внесут поправку дрожащей рукой, вписывая его имя в последнюю очередь, и этого, на самом деле, хватило бы спать спокойно его семье — и даже ему самому.

Но не спит.

Не спал с Танедда — бродил, кажется, в пустыне Корат под жарким солнцем, не оставляющем после тебя даже тени, пускался в дикий пляс с длинной, тощей эльфкой, мазал снегом под десна, пока тот не таял сладкой водой, вязнул в болотах Эббинга, где никто и никогда тебя не услышит. И Кагыра не слышали, когда он шел, пока на него, наконец, не оглянулись, и он смог увидеть воочию, какими были глубокими ее глаза вблизи. Цири никогда не оборачивалась — постоянно бежала, спотыкалась и падала, размазывала пыль, золу, кровь по лицу и бежала вновь. Бежала даже после того, как кошмар в Стигге был близок к своей развязке, а он сам ее попросил об одолжении — беги, прошу! Но потом, одними лишь губами обронил: остановись, позволь дыханию догнать тебя и заполнить легкие ощущением жизни, не позволяй себя пустить по Спирали, — живи, дыши. То же, что и она говорила ему, и ее слова заставили его вспомнить, как дышать. И расплакаться бы — как младенцу, но стоит лишь взглянуть на нее еще раз, чтобы понять, что жизнь Цириллы стоила его жизни. Может быть, для того он и был рожден в свое время? Пути предназначения и вправду неисповедимы, пусть каждую ночь он повторяет один и тот же маршрут, ищет, как вернуться в Цинтру, завязнуть копытами в разрыхленную фермерами-переселенцами землю да остаться — преступники даже с того света ищут покоя на месте своего преступления.

— Никто из них, — качает он головой и смотрит, как отблески лунного света горят на траве холодным костром, способным согреть как настоящий — и Цири ощущается кожей взаправду, а не как если бы дышал лишь доспехами, слитыми в один черный обломок незажившей памяти, — с семьей я простился очень давно. Там, в Виковаро, наверняка нашлось мне место, хоть я... Я должен был оставаться с ними до последнего... с Мильвой, Ангулемой. Регисом. Никто из них не заслужил того, что с ними сделали — пусть мы несли смерть и за нею же шли. Мы знали, чем это кончится, конечно, — даже когда сидели все вместе так же, как он с Цири, плечом к плечу, и не знали, что будет сегодня, но что будет завтра — момент встречи, момент торжества справедливости. Но справедливости в том, что Кагыр один делит тишину вместе с Цири, нет — должно быть шумно, должно быть крикливо. Легко представить звонкий смех Ангулемы и осекающий ее жесткий голос Мильвы, обходительность Региса, смягчающего любые острые углы. Геральта, старательно прячущего улыбку — он заслужил это больше всех.
Счастья.

— Но я рад, что Геральт смог идти дальше. Его предназначение в этом мире еще не исполнено.

Тогда я буду видеть сны за нас обоих, обещал Кагыр когда-то давно, когда Геральт, казалось бы, упустил важную ниточку, тот незримый, но незыблемый контакт с Цири, но теперь ведьмак мог бы жить за обоих — за троих, четверых. За всех, кто не успел, кто так торопился выжить для защиты Геральта и Цири, что попросту не было времени на все остальное.
В Туссент бы Кагыр охотно вернулся. Лежал бы, отогреваясь под ласковым солнцем, имел бы свой виноградник, жил бы под другим именем.
С Цири? Да едва ли это представлялось возможным даже в мечтах. Может быть, это и держит? Несбыточная фантазия, из которой соткан он сам? Полупрозрачные нити серебра, из которых себе узор сплел поверх гладкого металла, содержащие в себе откровения, которые так и не успел донести. Но, возможно, все поняла по его поступкам?

Пусть будет так. Пусть запомнит его таким. Не чудовищем, открывшим главу в ее жизни, где есть место лишь жестокости — но как того, кто поможет ее закрыть. Перевернуть, начать все заново.

Кагыр едва заметно улыбается, присматриваясь к Цири вновь. Она так изменилась, что хотелось уцепить множество деталей сразу; шрам немного затянулся, зато вытянулась она, стала статной, настоящей царицей, которой надо довершать галерею монархов в имперском дворце Нильфгаарда. Ей, а не самозванке, пусть и последней не позавидуешь тоже. Прищурившись, всматривается и узнает медальон — тот самый, которым кичился Бонарт в последнем бою.

— Ты смогла его одолеть, — Кагыр не касается Цириллы напрямую, но цепляет дрожью в воздухе кошачью морду — она и так не переставала щериться и, словно бы, шипеть, видя отродье сопряжения сфер, а он тщетно старается по шерсти погладить, — хорошо. Прости, что заняться Бонартом пришлось самой, я старался оттянуть этот момент как можно дольше.

И многие другие тоже.
Ты, ты, ты! Что удерживает на этой земле? Ты! Шевеление в груди не похоже на сердцебиение, но на его предсмертный плач, и он зовет ее. Всегда зовет. За счет этого и живет, но сам в себе это зерно взрастил, сам оберегал, солнцу подставлялся, чтобы крепло это чувство. Тягостное — ведь Цири совсем не счастлива. Ничем не заслужили и участи своей напуганные деревенские жители.
Кагыр так долго страх множил в глазах окружающих при жизни, так зачем продолжать и сейчас.
Со сложенными крыльями черная птица кажется маленькой, хлипкой, совсем не опасной.

— Тебе все еще бывает холодно, Цирилла? — задумчиво интересуется он; Кагыр впервые этот неестественный в ней холод подметил еще тогда, очень давно, едва до Геральта и Мильвы с Лютиком дошел, а земля ходуном шла, в ушах ее движение стояло цокотом сапожек женских по дереву, с мыска на носок... — После Вильгефорца, после Бонарта. Тебе все еще холодно?

Я отдам тебе свое тепло — то, что долгие годы жило и двигало мной самим,
так что рви без сожаления.

[nick]Cahir aep Ceallach[/nick][status]бросивший вызов солнцу[/status][icon]http://s5.uploads.ru/1m4WX.png[/icon][lz]<lz1>кагыр</lz1><lz2>saga o wiedzminie</lz2><lz>и я боюсь потерять границу, где сон, где явь, где пение птиц мне снится - я у порога <a href="/profile.php?id=27">твоего</a> упал бы ниц, если бы смог очутиться там;</lz>[/lz][sign]following the sun, just for the one, till you'll find the door you thought
http://sh.uploads.ru/HTOFr.jpg http://sh.uploads.ru/MGvFU.jpg http://sd.uploads.ru/49jfN.jpg
following the sun, like everyone, searching for a sign of hope
[/sign]

+1

8

[nick]Cirilla[/nick][status]hier kommt die sonne[/status][icon]https://i.imgur.com/OmTM9yC.png[/icon][lz]<lz1>цири</lz1><lz2>saga o wiedźminie</lz2><lz>n’aen aedwiim, me tearth // не уходи, мне страшно
<br><a href=https://crosshearts.rusff.me/profile.php?id=26>ghlacadh</a> va me a earm // возьми меня за руку.</lz>[/lz][sign][/sign]
*пост перенесен
Цири вдруг думает о страшном.
О том, что в Ревности ее не встретили призраки: не стояли плечом к плечу Гиселер с Искрой, не ухмыльнулся зловредно, но так знакомо Кайлей, не окинул взглядом невозмутимый Рееф и даже Ассе, всегда молчаливый, не поприветствовал. Не протянула изломанных рук Мистле, дымчато-серых, сросшихся теперь уж наверняка правильно, не обожгла висок холодом мертвого поцелуя. Никого из них не было, ни когда Цири вернулась в деревню вместе с ведьмаком и чародейкой, ни реши она проехать по знакомым местам сейчас.
Кагыр – был. Пришел, спешился, в ноги упал как окаянный, раненый, животным голосом взвыл и обратился всецело к ней, Цири, одной.
И если она тому причина, то Цирилла готова в ту же секунду принести клятву отречения – такая существовала? если нет, она прямо сейчас ее придумает, вложит все подвластные силы, весь запал и пережитую боль, – только бы перестать терзать с бесстрастием. Ведь говорит Кагыр о знакомом. Вывести бы его из проклятого круга да дать свободу, раскалить докрасна оковы, чтобы шипели, плавились, стекали лавой под ноги, не причиняя вреда, он ведь и так уже мертв, расплести все путы с той же легкостью, как девушки и юноши венки на Беллетэйн вяжут.
Она же не невредимая, тоже измученная, нутром чует (а оттого и с тяжелым чувством вины не спорит, покорно принимая муки совести на душу вместо чарки с самогоном, после которой спится несомненно крепче), что если кому и нести ответ, то ей.

Предназначение насмехалось, путало судьбы Геральта и Цири столько раз, что не счесть, вынуждало поверить: ближе никого нет, и с той же легкостью забирало, уводило в сторону, стирало незыблемые пути, ультимативно приказывая искать новые тропы. Может, и здесь… Может, и после смерти Предназначение не выцветает, не стесываются с могильного камня под шквалистым ветром обещания?

Цири упирается каблуками сапог в землю, закусывает щеку. Думать все ее сомнения и догадки нисколько не помогают, а уж присутствие Кагыра – подавно.

– А вдруг это все же они, – с глухой надеждой, пытаясь ухватиться за хлипкую, пополам и без того сложенную соломинку, спрашивает, уповая не то на безутешную мать (горе, должно быть, женщина сполна познала: верноподданная своей империи, императора, узнавшая о предательстве сына, а после – и о его бесславной кончине в замке чародея? да разве велел бы Эмгыр своим солдатам донести эту весть), не то на невесту. Обвинить их хочется. Нет, конечно, нет. В противном случае не рыскал бы Кагыр по земле, а так и остался в Виковаро. Может, с миром, а, может, и нет – его смерть умиротворенной назвать невозможно. – А ты ошибаешься.

Она отвыкла от задушевных разговоров давно, позволяла себе острую, болезненную откровенность под крылом у мудрого ворона, жалась к Высоготе своей честностью, пока тени стремились заглянуть в окна халупы, за собой увести хотели, а Цири рассказывала о том, что заставляло даже призрачных созданий замереть, вслушаться. Отступить.
Сейчас ей ничуть не легче, даже перед Геральтом и Йеннифэр душу не изливала, так ни разу и не решившись заговорить обо всем – а ведь рассказов бы хватило до самого прихода следующей Саовины, до студеной зимы, – но с Кагыром, думается, не выйдет молчать до рассвета. Сможется, а хочется ли?

– Геральт тоже умирал.
Искры трескучего костра осыпаются звездами им на сапоги – хватай, да ведь они как настоящее золото, драгоценные камни! Обжигают только, оставляют после себя запах жженой плоти, красные точки шрамов – можно было бы уложить в созвездия, протянутые длинным, тернистым путем от Кагыра к Цири, – напоминания для будущего. К мертвым звездам рвалась Йеннифэр: после Стигга все, что желала мать – взглянуть на небо. Цири в нем ничего примечательного для себя уже не находит, прибегает лишь как к ориентиру.
А Кагыр? Поднимал ли он голову хоть раз, хотел ли снять шлем, с которым ловко справились ее – живые, подвижные – пальцы, или видел мир бесцветным, пустым сквозь забрало (открытое лишь для войны), но и в большем не нуждался? Цири ребячески хочет толкнуть локтем в бок, сказать: «смотри! их так много, словно кто-то расплескал молоко, такие белые, ну точно брызги!», но… куда ей. Куда им обоим смеяться над подобными глупостями.

– Не поверишь, как это случилось, – собственный голос – хриплое карканье голодного, лютующего воронья, и взгляд Цири становится таким же остервенелым, хотя не должна уже преисполняться злобой, а ничего поделать с собой не может. Желание смеяться размазывается по лицу натянутой улыбкой, – и что за всем стоял простой крестьянин с вилами. Признайся, сколько раз фехтовал с Геральтом и сколько раз побеждал?

Если притвориться, что Кагыр жив, вдруг рассказывать проще станет?
И слова льются из горла Цири легче и легче. Она ненадолго задерживается в Ривии, ни одна ветка в костре даже прогореть не успевает, как переходит к Острову Яблонь. Жмурится. Если не всматриваться, можно подумать, что блаженно. Если знать Цири, легко понять – виновато.
– Я бы и вас туда забрала, если бы… если бы ведала как.
И если бы нильфгаардское черное море не волновалось на подступах к замку Вильгефорца, не пыталось своими знаменами разогнать тьму, не просило всех как можно скорее выйти из нее и явиться на поклон к императору. И живых, и мертвых.
О Кагыре спрашивали. Первый и единственный раз; Цири не упомянула это, потому что не сочла достойным внимания. Он больше не рыцарь Эмгыра вар Эмрейса, к чему бередить и без того изрешеченную (слепой любовью) душу.

– Тебя это не пугает? То, о чем я говорю?
И сложно взять в толк, о чем именно спрашивает: о магии, кое-как поддающейся ей, но чаще побеждающей, заставляющей пасть ниц в бессилии, или же о том, как расквиталась с Бонартом. Цири и самой до омерзения (теперь) противно думать, что это смогло обратиться ее целью, что она мечтала стать свидетелем последнего вздоха охотника за головами (даже к Стефану Скеллену не чувствовала столь сильную, обжигающую ненависть, а ведь Бонарт изничтожал само значение каких бы то ни было чувств, тогда как саму Цириллу растравливал словно псину, должную по команде вцепиться в горло).
– Мне просто повезло, – лаконично и жестко отрезает она, резким движением запахивает плащ, чтобы спрятать медальон. Не смотри, Кагыр. – И не без твоей помощи.

Плакать сухо не получается. Глаза слезятся – от дыма, цедит Цири, пока вытирает тыльной стороной ладони уголки, – и она отодвигается дальше. Выходит так, что теперь прячется за спиной Кагыра
(как без колебаний встала в Стигге)

– Я больше никому ничего не должна, значит, могу считаться свободной, – только интонации полувопросительные, словно хочет узнать, так ли трактуется слово, да на прямой вопрос не решается. Цирилла буравит глазами затылок, всклокоченные темные волосы (не сбились, не свалялись от запекшейся крови, а ведь Бонарт его рассек практически от виска до плеча). Накинуться готова, лишь бы взять в толк, зачем закрывал собой, зачем уводил в сторону и зачем шел.
На смерть.
Почему рвался за ней – знает.

Но Кагыр говорит не о той свободе, врать до бесконечности нельзя. Со вздохом Цири неразборчиво бросает, радуясь, что не видит глаз:
– Но я не уверена, что сумею согреться, Кагыр.

Может статься, не так уж это и страшно. В холоде тоже живут.
Цири видела.


гончие псы молчаливо мчатся между ветвей и звезд –
дикая скачка за сном и ветром, переплетенье грез,
видишь, тропинка к космосу?
ну же, беги к нему.

+1


Вы здесь » Crossed Hearts » Основы основ » following the sun;