Crossed Hearts

Объявление

Новости
11.05 ♥ Майские теплые новости // Немного о рекламах на нужных, на касты и о сюрпризах на будущее!

28.03 ♥ Мартовские новости // О фанбазе, топах и денежной реформе!

01.03 ♥ Свежий выпуск новостей // О новых подарках, карточках, переписи персонажей и многом другом!

27.01 ♥ Плашки в подарок // В честь нового дизайна спешим порадовать участников возможностью обновить профиль!

26.01 ♥ Новости Харта // О новом дизайне, упрощенной регистрации для всех желающих, новых внеигровых разделах для развлечения, а также о наших новых модераторах и предстоящих дополнениях!

11.01 ♥ Свежая сводка новостей // Изменения в теме разбитых сердец и топов, а так же иные правила получения коллекционных карт.

01.01 ♥ Первые новости года // Небольшой поздравительно-вступительный выпуск, полный свежей информации.

30.12 ♥ Украшаем елочку! // Игрушки ждут, когда ими нарядят нашу прекрасную ель. Не забудьте оставить свои пожелания!

25.12 ♥ Новогодний маскарад // Вечеринка новогодних костюмов объявляется открытой!

08.12 ♥ Почтовый ящик Санта Клауса // Новогодние письма принимаются. Порадуйте любимок!

01.12 ♥ Спасение Нового Года началось // Участники распределены по командам. Вперед, к победе!

01.12 ♥ Новогодняя лотерея // Раздача подарков объявляется открытой!

пост от Katastrophe Открыв глаза в иной временной петле начинаешь задумываться и смотреть со стороны за происходящим. Тяжело видеть своего двойника и понимать какие ошибки будут дальше совершенны. Но странно осознавать, что она готова дать этим ошибкам ход. После того как с радаров Знамогде пропала чуть менее древняя версия Валери, было решено продолжить приключения. Девушке удалось познакомится с Космо, собрать свой первый самодельный корабль (наверно правильнее назвать это Плот) совместно с знакомыми мастерами Знамогде, и наконец-то отчалить навстречу приключениям.

пост от Ether Он смотрел на их отражения в зеркале и не смог сдержать счастливой улыбки. Оживший мираж, пустынная сказка, что стала реальностью. Бог смерти прекрасно понимал, что одной настойчивости в достижении цели заполучить себе эту женщину было недостаточно. Если бы в душе у Нюйвы не зародились ответные чувства, если бы она не видела в нем хотя бы отголосок будущего избранника, то Анубис мог бы еще тысячу лет пытаться добиться ее, вплоть до момента, пока богиня бы просто не пожаловалась на его излишнее внимание тому же Гору.

пост от Day Алый «мазерати» летел по извилистой узкой дороге с такой скоростью, что, казалось, колеса машины едва касаются раскаленного солнцем асфальта. Ветер, беспрепятственно гуляющий по открытому салону, трепал волосы, оставляя на губах едва ощутимый привкус соли; море, хоть и невидимое отсюда, скрытое от взгляда горной грядой, было совсем неподалеку. Аполлон почти до упора вдавливал педаль газа в пол, словно задавшись целью выжать из машинного двигателя все, на что он был способен, заставляя автомобиль лететь по трассе на пределе возможного.

эпизод недели
навигация по форуму
очень ждем

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Crossed Hearts » Основы основ » боже, дай, чтоб хуже не стало


боже, дай, чтоб хуже не стало

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

боже дай чтоб и бесу досталось
есть совершенно дикие племена
у них конопля вместо семечек
вечером ласточки
https://forumupload.ru/uploads/001b/3c/0a/26/658280.jpg https://forumupload.ru/uploads/001b/3c/0a/26/971099.jpg
превратите в лётчиков дашу и тимофея
(у лётчиков сердце немного быстрее работает
кнопки удобные тихие)

https://forumupload.ru/uploads/001b/3c/0a/26/67569.jpg https://forumupload.ru/uploads/001b/3c/0a/26/88116.jpg https://forumupload.ru/uploads/001b/3c/0a/26/922731.jpg

[lz]<lz1>кагыр</lz1><lz2>saga o wiedzminie</lz2><lz>я не узнал своего времени, но так и не признался, и губа, словно санки пустые, катает слова</lz>[/lz][icon]https://forumupload.ru/uploads/001b/3c/0a/26/933799.png[/icon][nick]Cahir[/nick][status]рвется там где тонко[/status]
[lz]я не узнал своего времени, но так и не признался, и губа, словно санки пустые, катает слова[/lz]

+1

2

[nick]Ciri[/nick][icon]https://i.imgur.com/xwx4WBQ.png[/icon][sign][/sign][lz]<lz1>цири</lz1><lz>днем я прячу за шторой сплошные бельмы и пою своим демонам колыбельные, у них много работы в ночную смену, и я горло рву, на шее вздувая вены. без напевов моих – плохо спят они.</lz>[/lz]*пост перенесен
все как у людей


Под ногами ползут сетью трещины убогого, проседающего под шагами тяжелее нужного, пола, точь-в-точь кракелюрный лак для ногтей. Цири сказать не может, существует ли «в большом мире» – для нее все, что за пределами родного, трижды проклятого и четырежды воскресшего захолустья, большой мир и шанс на новую жизнь, выпадающий с завидным постоянством кому угодно кроме, – по-прежнему мода на вычурные дизайны. До них вот недавно только дошло, тетка знакомая на рынке с густо намазанными черными ниточками бровей уверяла, что последний писк. Может быть, главное, что держится долго, ей и надо – работа у Цири такая, руки постоянно на виду, хотя большинству клиентов, должно быть, глубоко похуй, в каком состоянии ее ногти, лишь бы короткими были.
От длинных следы остаются. Так, во всяком случае, приходящие мужчины думают. Хвастливо зачем-то обозначают собственные достоинства, хотя она давно уяснила правило: ему будет хорошо, ей – может быть (нет, никогда), но скорее не очень. Где уж тут спины царапать, когда грустные мальчишки, вроде Ярре – Ярослава в народе, Ярре остался в школе, – сына ее бывшей учительницы, слезы надрывно льют и прерывисто, влажно дышат в шею. Гадость.

Туфли у нее под стать месту, на самом-то деле. Убитые совсем, потрепанные и с изломами искусственной кожи на носках. Еще в автозаке переобуться хотела, не дали, дескать, всю ночь на каблуках простояла, еще за пару часов спички ног не сломаются. Не сука ли? Стоило нацепить погоны – так сразу важность свою ощутил, страдания чужие умалять начал. О последнем Цири знает мало, только из постов в инстаграме, выкладываемых девушками из далекой, недосягаемой столицы. Много мотивации обычно, призывов любить себя, но смысла – мало.
Что они понимать могут, когда задницу вынуждены пятитысячными вытирать. Цири и купюру-то в руках пару раз только держала.
Впрочем, читать эти тексты поначалу было здорово даже. Захотелось проституцию бросить, в большой город умчаться, взяв с собой багажом только честно заработанные и ничего из вещей, даже прошлое не брать. Пока Цири не поняла, что слова словами, а с поступками связаны мало, к тому же, легко рассуждать, потягивая из высокого бокала смузи на завтрак. А ей что? А ей-то вся эта лакшери – лукшери? – лайф куда?
В инстаграм меньше смотреть стала. Пока и вовсе не удалила. Мало ли, еще захочет чего хорошего.
А хорошее с такими девочками происходит разве что никогда-нибудь. Никогда, слышишь?

– Уже час прошел, – она упирается каблуком во вздувшийся нарыв напольного покрытия, с точностью заправского хирурга вскрывает рану, и кусок лака отлетает от старого паркета. – Тебе скучно, что ли, Кагыр? Одиноко? Ментовскую жизнь не так представлял? Или ты писать разучился, так дай я протокол заполню, – ей бы вспомнить, когда сама ручкой пару слов выводила хотя бы, а не только подпись свою ставила в банке на кредитном договоре. –  Кагыр, я заебалась здесь сидеть.
У них стулья – деревянные, по-школьному жесткие и неудобные, а еще постоянно зацепки на колготках остаются. Потому без задних мыслей чулки в крупную сетку Цири приспускает с ног, оставляя небрежно болтаться ниже колен. Ей жарко, в конце-то концов.

А Кагыр смешной такой. Серьезный (заебал), брови хмурит, но даже с такого расстояния она видит, что лоб у бравого блюстителя порядка взмок, испариной покрыт. Цири непременно посмеялась бы, что волнуется совсем как она перед ним, когда учились вместе, не будь уже раннее утро. И напоминание Лео о том, что его мало ебет, как, куда и в какое время попадут его «бабочки» – слово-то какое! как же, сука, романтично, отождествлять проституток с прекрасными насекомыми, – сказано отработать – значит берешь и делаешь. Даже если в отделении перед этим сидела.
Даже если забрал не абы кто, а подростковая любовь.
Сейчас Цири в любовь, конечно, не верит. Куда там! Она жизнью умудренная, деловая, почти как львица со своим бизнесом, только без бизнеса и мощных когтей. И не львица, а кошка драная.
Лак начинает с большого пальца соскабливать другим ногтем.

Ее подростковая больная одержимость, стоило признать, на фоне остальных – тех, кто задержался в зажопинске, а не рванул уборщиками и разносчиками еды покорять большие города в пустых поездах – выглядела не так уж и плохо. То, что честный Кагыр, который, как говорили, краснел даже от мыслей о шпаргалках, не то что от попыток списать, оказался в полиции – дело не мудреное. Фуражка его делала все еще смешным, зато форма придавала солидности. И весь такой в плечах будто бы шире становился, посмотришь – не подумаешь даже, что именно он до самого рассвета прыгал в озеро с тарзанки и играл на гитаре у костра, прихлебывая вместе со всеми дедушкин хваленый самогон.
От чужой правильности у Цири ладони зудят, хочется хлопнуть рукой по столу – хлипкий, нет? – и уйти. Только далеко не убежит, потому что каждый из них – на виду как под стеклом в этом городе. Блевать тянет.

мир однокомнатных квартир с совмещенным санузлом,
микрофон за сто рублей, самопальное музло
ты же выбрался оттуда? значит повезло,
так фильтруй базар и множь на счету число

– Заканчивай уже, – цокает языком Цири, буравит его тяжелым взглядом, хочет вскрыть череп по линии сросшихся костей, отсепарировать каждую и взглянуть уже, что там творится, что так напряженно думать заставляет. Она скрещивает руки на груди и со всей эффектностью откидывается на спинку своего стула; эффектно не выходит – чулок с правой ноги съезжает к лодыжке, а еще Цири больно бьется локтем о высокую ручку и едва-едва с усилием удерживает ругательство в себе. Поделом.
Ей нравится эта их маленькая игра, когда настроение хорошее, когда за окном день солнечный, когда смена уже отработана, а не когда Бонарт в любой момент может позвонить, и не дай бог Цири не возьмет трубку.

скучно, что ли, живется без пиздюлей?
пока кормят - ешь, пока поят - пей

+1

3

(пост перенесен)

раскрыть глубину
не выставляя на свет:

свет обнимает только поверхность

- Одни и те же лица! И не надоело тебе?

Три девки под окном совсем не пряли поздно вечерком - увы, крысятник Бонарта никогда не был институтом благородных девиц, а тут Петербургом и не пахнет. Обкусанные до мяса с дурным маникюром пальцы, познавшие боль, были горазды только боль и причинять - чесать вздутую волдырями от укусов кожу, царапать спины, рвать ткань как плоть (или наоборот?), вытряхивать душу как карманы в поисках наживы. Кагыр отвлекается, чтобы открыть окна - амбре от пострадавшего мужика, чудом стоявшего на ногах в состоянии алкогольного опьянения, стояло невыносимое, гнило прямо в волосах, где запах и застрял.

С этим хотя бы можно бороться. Вытравить.

Искра и Мистле - девочки пропащие, одинокие сироты, у которых никого нет. Могли бы обрести бога, но и его отвергли - их отлучили вскорости, а у Цири был Геральт. При взгляде на нее Кагыр Геральта и видит - глубокую проседь не в волосах, а в глазах видит каждый раз, когда на троих с Эмиелем собирались по пятницам. Самогон у Эмиеля был особый - такой чистый, что пьется как вода, зато взгляд густеет, и влаге в уголках глаз не собраться, хоть поводов лить слезы было в избытке - они все закручены в один неразрешимый долг, от которых не спасает даже бегство по кривой дорожке на панель, ни смена имен от кредиторов. Они не празднуют - всегда исповедуются, причем так, что потом Кагыр стареет лет на десять-двадцать, и только на выходных вспоминает, что ему еще нет и тридцати пяти. Стряхивает епитрахилью, по форме напоминающей стопки, и идет на работу - в рутину незыблемую и бесконечную, лишенную хоть сколько-нибудь осязаемого ощущения времени, потому что лица и вправду одни и те же. И он сам один и тот же - нашивочек на погонах не прибавляется, а сам будто только вчера выпустился из академии, полный каких-то устремлений. Забывает, что даже в Кисловодске трава почернела, а он помнил, какие именно устремления у него были. Амбиции укатить в Москву или хотя бы Ставрополь для начала, да только они и заканчиваются районом минеральных вод - его видавшая виды карета все равно далеко не увезет. И хорошо бы разобрать свою неспособность покинуть насиженное место, точно зачарованный древней хтонической силой - в конце концов, почему нельзя просто любить эти поля, эти озера, эти следы некогда развитой цивилизации, которые находишь раз за разом на месте некогда приличного города? - да только не получается.
И протокол заполнить получается тоже не с первого раза. Он давит мух по одному - сначала просит помолчать потерпевшего, потом девок. И те разбегаются потом - по-крысиному, самые первые. Что они могут делать? Что может сделать сам он? У начальника отдела четкие указания касательно девочек Бонарта, а у Кагыра одно предназначение - исполнять его волю.

Слова Цири кусают в шею и воспаляются на тронутой потом коже, и даже хлопнуть их, как осу или, что хуже, слепня, не может. Только слушать, как она вытягивает из него жизнь, с еле слышными помехами, трещащими лаком на ногтях.

[indent]  [indent]  [indent] (ты сгущаешься в темноте)

- А не я тебя сюда привел, Цири. Разве не так? Ты сама пришла. У тебя одна конечная - мой кабинет, - покровительственным тоном, пусть и бесконечно усталым, Кагыр обращается к Цири, а сам смотрит, конечно, на ноги. Сглатывает - бесконечно жарко становится, вентилятор гонит теплый воздух, пресыщенный сладким запахом лип, к лицу, которое невольно краснеет. Что он там не видел? Видел больше, чем хотелось бы - и уродливую, полустертую ласточку ниже по ноге, побитую, торгующей весной вместо семечек, и глубокие впадины под ребрами, и тощие, ломкие запястья, на которых аметистами рассыпались синяки, а те пахнут тяжелым одеколоном, который пытаются перебить дешевым аналогом духов от Каролины Эрреры, - с протоколом можешь ознакомиться, но там ничего нового, ты все знаешь. Сейчас я передам ваше дело начальнику отдела, быстренько выпишем постановление, а там, хм, все по старинке - штрафы, конечно... Отпустил бы тебя и так, но воспитательную беседу провести все же надо.

Он закрывает папку, не задерживая взгляд на той Цири. Той Цири, что выглядывала из-за ободка пожелтевшей фотографии, подмигивала взглядом, который игривости не подразумевал давно. Она свернулась, стала колючей, острозубой жестокостью, которая нещадно царапала глаза всем, кто смел поднять их и смотреть на нее, искать в ней давно забытое, родное, близкое. Нет, одергивал Геральт, такой она и родилась - клыки не точила, просто хорошо прятала. Умела улыбаться мило - как учила ее мать, исчезнувшая еще до выпуска Цири. Цири - даже имя не настоящее, чужое, будто бы заморское, и воспоминаниями от него не веет. Только тоской, только игрушечными облавами, выездами и совместными поездками в автозаке, и та Цири, что сквозь решетку выглядывает - совсем не та, что он помнит.
А другой он и не знает. Разрешите представиться.

- Я сейчас могу набрать твоему отцу, что скажешь? И он тебя заберет. Послушай, до других мне дела нет, но ты-то куда? - он расписывается, сверяет показания, которые зафиксировал полчаса назад с Мистле, оббегает еще раз, хоть и не верит ничему ни разу, - и не говори мне, что делать. О, ты только послушай, - Кагыр расслабляет узлы галстука, потому что уже и не жарко, а душно, и всего пространства кабинета не хватает, чтобы расстояние увеличить между ними (да не ври, мальчик, считать вмятины на коленях ты хочешь куда охотнее, пусть и отвращение вызывает касаться там, где были дальнобойщики, где они еще будут, потому что вахту несет она известную), - накачал, избил. А он-то говорит, что вы сами ограбить его хотели. И что найти хотели? Двести рублей и бутылку водки? Нокию на последнем издыхании? Достойная нажива, не знал, что вы опустились до такого. Или Бонарту не на что жить теперь, мерс маловат стал? - Кагыр плюется. Знает, что тут статья куда серьезнее, чем 6.11 из КоАП. Знает, что можно легко девочек пустить под раздачу, потому что никто не шелохнется. Даже его друг. Даже все его друзья, потому что они все дружат не с теми людьми. Знает, что даже ругать про себя и в своих четырех стенах рискованно. За веру, царя и отечество - и в царя все вкладывали свое значение.
Нет, определенно нужно дойти до храма сегодня. Отмолить свои грехи, страдать, страдать и еще раз страдать. Цири - имя солью на ранах, вскрывать которые несет веяниями и потребностями нездоровыми. Эти переживания за нее не окупятся - все равно что надеяться, что зерно в зиму прорастет, (хоть на Кавказе подснежники не редкость)

[indent]  [indent] где бесплотность и плотность (всю твою жизнь) тебя зачинают

Но он выдыхает.
- Все настолько плохо?

[lz]<lz1>кагыр</lz1><lz2>saga o wiedzminie</lz2><lz>я не узнал своего времени, но так и не признался, и губа, словно санки пустые, катает слова</lz>[/lz][icon]https://forumupload.ru/uploads/001b/3c/0a/26/933799.png[/icon][nick]Cahir[/nick][status]рвется там где тонко[/status]
[lz]я не узнал своего времени, но так и не признался, и губа, словно санки пустые, катает слова[/lz]

+1

4

[nick]Ciri[/nick][icon]https://i.imgur.com/xwx4WBQ.png[/icon][sign][/sign][lz]<lz1>цири</lz1><lz>днем я прячу за шторой сплошные бельмы и пою своим демонам колыбельные, у них много работы в ночную смену, и я горло рву, на шее вздувая вены. без напевов моих – плохо спят они.</lz>[/lz]*пост перенесен
– В чем сила?
– В любви.


Нет, да вы это слышали? в л-ю-б-в-и
Цири смеется надрывно и без нот подступающей комом к горлу истерики, пока Кагыр играет по системе Чехова, она выбирает Станиславского, и утирает широким мазком карикатурного жеста уголки глаз. Не слезы смахивает, но растирает по коже и подводку, которая ей совершенно не идет, и тушь, косметика – дрянь, течет что привет из далекого седьмого года, когда огромными черными кругами обводили глаза и слушали Максим под дождь.
Будь Балабанов до сих пор жив, сунулся бы сюда со съемками, с камерами и операторами, которых можно по пальцам пересчитать, стал бы тратить деньги на гримеров, когда все и так уже есть свое-родненькое, или такая древняя хтонь, как их глубинка, Алексею Октябриновичу не по душе пришлась бы? Цири, несмотря на свое неполное среднее образование, в разы толковее и Искры, и Мистле, да только ее не за рассуждения о художниках и режиссерах на работе держат, в глотку их может затолкать себе поглубже – не стесняйся, давай, – а лучше сделать вид, что ничего не говорила. Целее будет. Синяки свои и так уже давно не пересчитывает, они появляются то тут, то там, иной раз даже на тех участках тела, которых не касался никто. Хихикает, когда на очередные следы ударов девки указывают (хихикает  –  слово  верное, именно с тем гадливым оттенком, смехом это назвать становится сложно); дым колечками изо рта выпускает, втянув щеки, красуется, когда с каждым выдохом проклятый круг замыкается, и это все больше похоже не на сомкнутые пальцы на ее шее, после которых багровые отпечатки быстро сходят, но на настоящую удавку. Иногда по утрам, возвращаясь с очередной смены, она совершает ошибку и не просто входит в комнату, но еще и в зеркало смотрит. Мешки под глазами, осыпавшаяся размытыми чернилами тушь, губы покусанные (целая упаковка мятной жвачки не перебьет привкус, остающийся к концу рабочего дня, ночи, как ни назови, все прав будешь), но странгуляционной борозды никак нет и нет. Цири порой хочется ее увидеть, и от обиды, что все еще не придушили, не то зеркало расколотить, не то себе, дуре, по лицу дать. Хватает ее только на то, чтобы выпить стопку ледяной водки и спрятаться в ванне. Не вытянув вальяжно ноги, а сжавшись, с притянутыми к груди коленями, словно это может помочь ей стать меньше, чем есть на самом деле, укрыться и вернуться к тому шагу, который стал фатальным. Не совершать его.
И лучше бы никогда не выходить из комнаты, как завещал Бродский.

На упоминание отца неосознанно задерживает дыхание, и Кагыру просто повезло, что чулками нельзя никого придушить  – только если очень постараться, но не здесь, здесь без внимания не получится, – зато их легко превратить в кляп, а ему везет дважды – руки у Цири обмякшие плети. У нее ноздри раздуваются, как у ящерицы какой, не хватает только раскрытого капюшона для полноты картины, его всклокоченными волосами не заменить, но вернуть себе самообладание стоит.
Если бы могла, пометила бы Кагыра той самой синей печатью, что у него на столе, по лбу. От души.
– Мы всегда можем поступить иначе. Я делаю тебе скидку, потому что зарплата твоя нищенская, – сама не то чтобы далеко ушла, но о квитках госслужащих никто не сложит песню грустнее, чем они сумеют сами, восхваляя свое призвание и энтузиазм; даже Лютик, пишущий тексты на все остросоциальные темы, перед этой сдавался и выбирал говорить о поправках, он-то в столице, ему-то никто не помешает, пока с пикетом не выйдет на расстрельную площадь, – мы потрахаемся, я не расстроюсь, если ты заплачешь, но можешь попробовать обойтись без этого, на том и разойдемся. Как тебе такой план, гений?

Конечно, все, мать его, плохо. Все не просто плохо, все хуево, начиная с показаний того урода, из-за которого и приходится встречать рассвет совсем не романтично, никаких тебе белых обоев, черной посуды и гитары, когда в хрущевке лишь двое, но автозак, пойло, добытое Искрой по старым связям, и долгая отсидка на неудобных стульях. И заканчивая нотациями Кагыра – из раза в раз его речи меняются мало.
Цири не до конца понимает, на какой ответ господин мент рассчитывает, лезет в сумочку за сигаретами, но не закуривает. Мнет пачку в руках, вертит зажигалку, неловко трет одной щиколоткой другую. Комары, чтоб их.

– А в чем проблема-то, Кагыр? Мерс Бонарта занимает два парковочных места возле твоего дома, и одно из них как раз тебе нужно? Тон сбавь, – деловито просит она, от желания подъебать ранимого и следа не остается: оба прекрасно понимают, в каком городе находятся, как и то, что выражения стоит подбирать с умом. Серные пробки в силу отсутствия ставки ЛОРа в местной поликлинике могут быть у всех граждан разом, но никогда – у стен. – И только после подумай, что из всего этого могло нам быть по-настоящему надо.
Ничего, он же знает ответ. Как и то, что порой мужики берега путали, прекрасно зная – наказание последует не за нанесение телесных девочкам, но за неуплату. Некоторые и это себе позволяли, забываясь, таких Бонарт на место ставил. На все остальное не смотрел. Следы ударов и тоналкой замазать можно, а нет – так скажешь, что пьяная была, споткнулась, равновесие не удержала.

– А у тебя-то что, хорошо все больно? Сидишь, с проституткой почти по душам разговариваешь, – зубоскалить опять начинает, стучит пальцами по своему колену, – ты-то куда, золотой мальчик? Не там свернул, дорогой ошибся?

Глаза у него все те же. По-прежнему добрые, чистые, в них смотреть намного больнее, чем на покрытые золотом иконы – в храм Цири надевает до безобразия короткие платья, но голову покрывает платком, а батюшка все просит и просит прикрыть колени, пока не сдается, – и когда-то Цирилла млела. Да и сейчас любуется, кто ж ей запретит.
Но теперь больше по инерции выходит, устало. Вздыхает так, что пожалеть хочется искренне:
Чудно все у меня, Кагыр.

+1

5

(пост перенесен)

эти птицы никуда не летят, они забыли про небо
если жить по расчету и наверняка,
то крылья усыхают и врастают в бока

Известен на Руси облик трудовой женщины, смотрящей с плакатов суровым, закаленным в пламени взглядом. Руки у нее стерты по-мужски в мозолях и ссадинах, с побитыми ногтями, грубыми пальцами, умело держащими рабочий инструмент. У Цири руки стахановца, не понимающего, почему переработкой не получается приблизить светлое будущее, пятилетку уложить в два года, после которых она, разумеется, уйдет — в модели те же, почему нет, умная девушка, да еще и красивая, продать себя может. Может быть, на такое предложение однажды и повелась, а рыночек-то порешал иначе?
Кагыр закрыл глаза. Это удобно — в голове до сих пор надрывался голос сестры, что это удобно не замечать, игнорировать, молчанием — благоволить, смотреть — только на экранах телевизора, как Лиля Михайлова снимает оковы стокгольмского синдрома и обретает крылья, потому что это далеко, на грани вымысла. Его жизнь, кажется, тоже выдумана американскими сценаристами — иначе откуда столько нездорового оптимизма, комедийной составляющей в его образе (фуражка и вправду смотрится смешно) — только на улицах атмосфера больше похожа на бандитский Петербург; Кагыр и не помнит, присягу чему он приносил, когда тех же девочек, за которых решает самонадеянно взяться, отмазывает, потому что на юбилее подполковника полиции они тоже были.

Дорогой ошибся и свернул не туда. Тихо жужжит телефон — мать просит купить хлеба и проследить за сестрой. Кагыру совестно — это ведь и вправду его работа как старшего брата, которую он провалил давно, будучи глубоко погруженным в себя поздним ребенком, единственным живым сыном. Любил кричать в пику сестре, что ты, ты! — разочарование, потому что мог, а кто же он? Сочувствующие улыбки преждевременно постаревшей матери, которая попросту не могла уследить за всеми? Обугленные крылья Икара, решившего взлететь слишком высоко? Кремлевские звезды, а то как же. Засмотреться на них можно — и умереть тоже можно.

Какой уж тут Париж.

Телевизор можно выключить. Переключить канал, чтобы попасть на криминальную хронику; федеральные каналы с настойчивостью телемаркета впаривают вместо жемчужных бус по утроенной скидке мешки с трупами. Затертая рамка окна кишит мухами, скрипит крышкой гроба, когда вентилятор отказывается доживать до конца смены — или так помехи шипят? Или они мертвы глубоко внутри куда больше, чем кажется?

Не переключить канал — пальцы окоченели. По-трупному.

Не переписать протокол и не вспомнить тропинку, что вела к пруду. Чистейшая вода, и звезды, отраженные на водной поверхности в ночи, казались совсем настоящими — тогда и не понять было, что это, заманивая юнцов, выдавали себя за небесные светила подводные камни. Алыча, которую Кагыр собирал сам, была на память сладкой — последнее сладкое его воспоминание из юности, закончившейся на выпуске из школы. Цири, сидевшая рядом, была совсем другой; тоже сладкой, может? — Кагыр не помнит,
(ни девочку, которую так звали, ни девочку, с которой он на самом деле должен был там сидеть, играть последние песни перед переездом, читать прощальные письма, давать несбыточные обещания).

И себя не помнит — только улыбки, отраженные в воде эхом уходящего лета. Впереди был сентябрь, который растянется на многие годы,
потому что с тех пор врут календари, и лампа не горит, и если он хотел что-то ей сказать, то...

— И у меня чудно, — зеркально выворачивает фразу Кагыр, вздыхает так же, как она, заставляя усомниться в правдивости всех последующих слов — впрочем, никто присягу и не давал, а проститутка — разве она судья? Обвинитель, скорее, — моя жизнь сложилась ровно так, как я и хотел. А у тебя?
Вступать в полемику с ней не было никакого желания хотя бы потому, как это было мелочно. И не достойно никого из них — бессмысленно размышлять на конце пути, куда и, что важно, когда ты свернул не туда. Трудовой день заканчивается, и впереди — щемящая предсказуемость вечера, проведенного в ссоре с униженной, оскорбленной Искрой, у которой брат — мент, форма чистая, а душа вот — грязная, потому что замечает взгляды, направленные на порванные чулки и запутавшуюся в сети ласточку на ноге, лицемерная, лживая.

Кагыр хочет перекрыть сегодняшний счет в свою пользу, и вместо привычных усталых замечаний о том, что в суде встретятся, говорит, что отвезет. Безапелляционно, некрасивым способом используя свое служебное положение, одной ногой метя в 163 статью УК РФ. В конце концов, ничего плохого в том, что он отвезет Цири к Геральту, Кагыр не видит — беспокоиться о Цири все равно некому.
— Можешь включить мигалку, если хочешь, — краем губ улыбается Кагыр, а сам думает: чтобы он так об Искре думал, как о Цири. Кто она ему? Мираж из прошлого? От чего-то кажется, что Цири способна бередить старые раны не хуже, чем наносить новые. Она жалит словом подобно солнцу пустыни —  самому беспощадному из всех, потому что рядом с ним не способно существовать ничего, кроме ветра и песка.
Он сглатывает. И все равно бросается на арматуру раньше, чем это мог сделать Бонарт, услышь он, как смелеют щенки, должные знать свое место.

     мне очень жаль, мама, но эти птицы никуда не летят

И почему?
(Потому что сила — в любви?..)
Дорога предстоит долгая. Кагыр подает руку, потому что знает: его пальцы на ее запястье, если потянется сам, станут наручниками. Она может — и должна, на самом деле — согласиться сама.
— Лучше давай сходим на нормальное свидание, — прежде чем царапать колени об линолеум кабинета мента, плачущего только о том, в чем признаться в себе не может.

[lz]<lz1>кагыр</lz1><lz2>saga o wiedzminie</lz2><lz>я не узнал своего времени, но так и не признался, и губа, словно санки пустые, катает слова</lz>[/lz][icon]https://forumupload.ru/uploads/001b/3c/0a/26/933799.png[/icon][nick]Cahir[/nick][status]рвется там где тонко[/status]
[lz]я не узнал своего времени, но так и не признался, и губа, словно санки пустые, катает слова[/lz]

+1

6

[nick]Ciri[/nick][icon]https://i.imgur.com/xwx4WBQ.png[/icon][sign][/sign][lz]<lz1>цири</lz1><lz>днем я прячу за шторой сплошные бельмы и пою своим демонам колыбельные, у них много работы в ночную смену, и я горло рву, на шее вздувая вены. без напевов моих – плохо спят они.</lz>[/lz]*пост перенесен
Сладкий персиковый сок бледно-оранжевыми разводами стекает по рукам до самых локтей, окрашивает кожу над верхней губой, а кусочки персика забиваются между зубами. Цири смеется, подбрасывает опушенный фрукт одной рукой и ловит на манер мячика, а мелкие камни больно впиваются в босые, перепачканные землей пятки. Она пританцовывает на месте, потому что стоять тяжело, а еще развлекая тем самым Кагыра, который добровольцем вызвался залезть на забор и беспардонно нарвать фруктов в бесхозном огороде, чтобы не с пустыми руками купаться идти. Пустые животы липнут к позвонкам, а день предстоит насыщенный: солнце только встает, летние каникулы до безобразия длинными кажутся, а ночи – такими нескорыми на наступление, и вода, не успевшая остыть со вчерашнего дня, когда в тени было +40, сейчас им настоящим благословением на горячие головы станет (еженедельная молитва матушкой Нэннеке отчитана, нос срочно требуется промыть от терпкого, удушающего аромата ладана).
Кагыра с земли не одна Цири поддерживает. Рядом вьются и Рееф с Кайлеем, как и все старшеклассники не в меру гордые, на мелочь классами младше даже не косящиеся, и какая-то девушка, на полголовы ниже Цири, не представившаяся (а ведь каждая собака тут всех детей и подростков знает), но улыбающаяся так, что мстительно хочется пожелать треснувших от этой улыбки углов рта. Цири глаза отводит, подбирает несколько упавших в высокую траву персиков и распихивает их по карманам, как та, кому не впервой. В отличие от городских жительниц, не знающих куда податься – сочные плоды с земли светловолосая безымянная девица поднимает с каким-то недовольством. Кагыр, ухватившись за ветку, несколько раз встряхивает ее, и на остальных, не пожелавших рвать штаны о гвозди, дождем осыпаются мелкие, почти переспевшие абрикосы. Больно, как градины, бьют по рукам и голове, если не успеть увернуться (правда в том, что град никто из них никогда не видел, да и снег – чаще в горах), и смех льется по широкой улице, уже совсем не сонной, несмотря на ранний для гостей из больших городов час.
– Кто она? – Цири хочет, чтобы вопрос прозвучал небрежно. Ей пару месяцев назад исполнилось тринадцать, возрастная пропасть от Кагыра отделяющая просто непреодолимой кажется, но не уточнить (невинно!) не может. Нотки особой, еще вчера детской ревности прорезаются – взрослеть нередко приходится раньше, чем сами того пожелают. – Я всех знаю, а эта и имя не сказала.
– Ангулема из Минеральных Вод приехала, у нее вроде бабушка здесь живет. Я не спрашивал точнее, – Кагыр жмет плечами и даже глаза не поднимает, вскрывает перочинным (выглядит  самодельным) ножом персики, разрезая их пополам, и косточки бросает в пластиковое ведро, доверху забитое фруктами. – А тебе зачем?
– Просто, – бурчит Цири, и сок уже не такой сладкий. Вытирает ладонь об изношенные джинсы, кисло скривившись.

cерым пеплом осыпятся вниз те мечты, что не сбудутся никогда,
меня вряд ли раскурят на бис, шанс если и есть, то один из ста.
тебе травиться никотином моим, тебе кашлять моими смолами.

Цири проводит руками по юбке от бедер к коленям – словно длина ей это позволяет, словно существовало у нее хоть одно платье, прикрывающее все синяки на ногах – с таким же выражением лица, как и пять лет назад. Кагыр вряд ли вспомнит, что сидела на берегу с ним рядом, расспрашивала о чем-то, о сущих пустяках тоже, а потом купаться с собой звала, звонко крича, что утонуть боится. Неправда. Не боялась. Пальцы отнюдь не в персиковом соке, и следы спермы по одежде размазывать совсем уж некрасиво было, но Цири выбросить все тряпки хочется, а лучше даже сжечь. Деньги на новые как-нибудь наскребет. Последний вечер все же сумел выбить из колеи, ноги все еще немеют от холода (хотя она давно согрелась и даже перегрелась). И где был Кагыр со своими сверкающими погонами, чтобы не дать в обиду, как обещает сейчас, запоздало распинаясь?

– Раз вопрос не для протокола, я воздержусь от ответа, – Цири хамит ему без задней мысли, не потому что Кагыр плохой или место у него дряное, а потому что все вокруг плохие, и она воспринимает это чем-то естественным. Одни смотрят на мир сквозь розовые очки, другим только и остается что из трещин в стеклах острыми ногтями, а иногда даже зубами вычищать плесневеющую грязь. Язык резать, десна полосовать осколками, но хоть так пытаться сделать лучше, чтобы картинка перестала быть мутной.
Чушь, какая все пустая чушь.
Ведь первая хуевое, ржавое звено всей цепочки – сама Цирилла.

К отцу она ехать не хочет, пусть и смотреть на Геральта не стыдно. Никак уже. Совесть атрофируется до зачаточного состояния, как у ребенка, которого ругают, а он плохо понимает причину недовольства, но для порядка все же – и чтобы родителей смягчить – губу нижнюю дрожащую выпячивает, глаза трет руками, чтобы те не только на мокром месте были, но и покраснели. Простой алгоритм, не требующей специфической отладки, он воспринимается должным.
Не хочет, даже если перестала винить в том, что отсутствовал часто. Да и прежде получалось возложить ответственность на плечи Геральта откровенно плохо: он делал все что мог, еще и для девочки, которая ему родной дочерью не была. И работать приходилось много – сильно сверх меры, что чистенькие госслужащие знать об этом могут, – и порой лезть туда, куда ни один уважающий себя человек не сунется. Выбора не оставалось, максимализм Цири быстро обточился, притупился о веское слово «надо».
Вот и ей надо было стать той, кто есть. Все, конечно, понимали, чем она занимается – начиная с соседей по лестничной клетке, заканчивая бывшими учителями, – спешили рассказать херовую весть отцу. Бедный, мало ему сиротки на голову, так еще и не умница-дочка, а шлюха выросла.
Выход из всего этого может и был, но Цири точно не знает, где ей нужно выйти.

– Все равно же не отъебешься, – с прохладцей вздыхает она, закуривает, как только порог отделения переступает и на воздух выбрасывается оголтелой рыбой, которую волна швырнула на берег и на песке так оставила. Дым табачный все уже выел, а двери в персональный филиал ада закрываются, чтобы через несколько дней принять ее на бюрократическом кругу еще раз. – Поехали.

Тринадцатилетняя Цири предложила бы Кагыру чай с домашним пирогом – из абрикосов! – и смущенно краснела, прячась за чашкой со сколом на ручке, которую взяла бы, конечно, себе, гостям такую посуду не предлагают. Двадцатилетняя ведет себя не в меру развязно и делано равнодушно, никакие мигалки ей не нужны. Еще и оповещать, кто в кортеже едет? Спасибо, нет.

– На свидание? – стекло с пассажирской стороны не опускается ни со скрипом, ни без, а места сегодня за решеткой в автозаке ей не находится. Цири сидит чинно, как благородная девица, даже не очень (в плохом свете фонарей) похожа на ту мамзель, которую приволокли отвечать по букве закона пару часов назад. Крепкая бурда в простых двухлитровых бутылках, за добычу которой отвечала Искра, уже перестала давать о себе знать, состояние даже легкого опьянения улетучилось. Цири к озеру хочется, лучше к реке, встретить там рассвет, притворившись, что нет у нее никакого багажа дурного за плечами, нет обязательств и графика работы, выдерживать который все труднее. Отмыться хочется до чистой кожи, чтобы под бледным загаром вновь проступили веснушки на плечах и носу. И прятаться там сутки, двое, неделю. Чтобы никто не нашел. Арбуз с ближайшего развала утащить, договорившись с усатым дядькой-продавцом, что в следующий раз заплатит за два – знают же ее…
– Просто отвези меня домой, зачем комедию ломать. – Глухо просит Цири, с поистине некрасовской тоской смотрит на проплывающие мимо пейзажи, не скрытые за облаками пыли, потому что машин никаких еще нет, а про себя воет чужим голосом.
Забери, забери меня к морю, где нас никто никогда не найдет.

Море скроет любые печали, смажет имена, раны солью обмоет.


выдыхай скорей мой последний дым
и закрывай окно, а то холодно.

+1

7

(пост перенесен)

а учили меня летать те, кто к камням прикован цепями

— Смотри, — говорит Кагыр, раздувая бумажному кораблику парус, — смотри и подумай, что хочешь забыть.
Маленькая куколка в девичьей ладони смотрит на них стеклянными блюдцами, маленькими иссохшими озерами, куда закопали вместе со слезами мечты. Случайность не случайна, но Кагыр и слова не говорит, пепла волос обрывисто касается пальцами, прежде чем утопить: таков казачий обряд, не жестокий, а священный, тьма забирает тьму, оседает на дне, кормится и пресыщается, а простых людей оставляет в покое — так брат говорил, до которого, правда, ойся все же дотянулись, похоронили вместе с собой. Кагыр сбивает куклу одним камнем, и кораблик, пущенный на воду совместными усилиями, помятый этим же ударом, тонет — он инстинктивно хватает Цири за руку. Пугается сам больше, чем она, и шепчет себе под нос, что обязательно не позволит утонуть.
Кто знал, что на самом дне жизнь тоже есть. И для того, чтобы стать человеком, нужно будет пройти невозможные за целую жизнь препятствия. Сталь в голосе Цири разрывает солнце — уходит солнечный диск с небосвода обескровленным пятном, растекшимся красным по линии горизонта, что уж говорить о Кагыре? В его голосе лишь усталость, и ее вязкость не дает родиться очередному спору. Хватит уже.
Руки его только порывисто, сильно душат руль. Так, точно пальцы видят совсем другое под собой. Бонарта, разводчика крыс по станице? Геральта, вышедшего на социальную пенсию отца раньше срока? Им определенно будет о чем выпить в следующую пятницу — хотя бы если он и Эмиель узнают, чем была занята эта...
Мама не ждет его — где-то между щелчком замка двери его кабинета и открытием двери служебной машины улетает сообщение о том, что он будет поздно. Под ужин, может быть, и в ответ, он может поклясться, ему прилетает смиренный вздох — если все шесть букв в слове «‎хорошо» могли бы говорить, то они бы звучали покорной тишиной в поджатых губах матушки. Он плохой сын — не сравняется ни с Дераном, ни с Айллилем никогда, только когда Бог их рассудит, а на землю будут с одинаковой высоты смотреть — как на небо, полета в котором Кагыр не оценил сполна.
Может, самая пора это исправить?
— Нам еще нужно кое-куда заехать, — невозмутимо отвечает он и хмыкает, думая о том, что комедии в этом нет. И смешно может быть только на сценарии, которого они не знают — взглянуть бы на него, узнать бы, что в следующей странице, что за поворотом... А станица не спит, но не вспоминает никого, кто несется по ее пыльным улицам, и стражей порядка, безликих, как один, не запомнит тем более. Пятница ведь.
Кагыр несет Цири навстречу субботе. Тихой, подкрадывающейся, как ночь, умудряющуюся обгонять суматошную пятницу на целую вечность. Там, где не существует никого, кроме них — даже, пожалуй, их самих, вульгарных, карикатурных. С черными от синяков коленями, с черными от синяков недосыпа глазами; Кагыру когда-то говорили, что у него пронзительный взгляд, глубокий.
Кагыр даже не видит себя. Поправляет зеркало, но и то Цириллу видит в своем отражении.
А взглянуть бы. Пристыдить.
Поляна под ними тусклая, приглушенная серостью затянувшегося вечера. И вправду трава когда-то была сочнее, зеленее, а небо — голубым. Мечты — реальные, а звезды — красными, как и стены и даже, казалось, плитка. Не удалась Москва, не удались бы и другие города — что ему чуждый, пусть и необъятный, загадочный мир, когда все родное — здесь? И сгубленная, увядшая молодость сестры, и преждевременная седина в волосах Цири, которая мерещится (ли?), и друзья, и родители... живые и мертвые — все здесь. И пристань его надежд, больших и малых, тоже здесь, где...
...начинается море. И оно только кажется прудом — будучи совсем еще пацаном, Кагыру казалось, что видел и понимал намного больше.
Он выпрыгивает из машины и вежливо открывает дверь Цири — так, как мог когда-то. Подает руки, всячески заботится, как, в общем-то, о каждой подружке своей сестры, которых считал своими сестричками. И пел им, танцевал, для них совершал настоящие подвиги.
Одной из них, наверное, и вправду задолжал. Не подвиг, разумеется, а нечто большее.

   а учили меня любить с провалившимися носами

Ботинки давят — он от них избавляется. Все рабочее, пожалуй, давит, и многие атрибуты полицейского так в салоне и оставляет. Все свои инструменты рабочего давления — тоже. Ни наручников, ни дубинки, даже пояс снимает с кобурой. Приятно остаться Кагыром, просто Кагыром с судьбой чистой, как редкий в этих краях снег. Может быть, и Цири для него выйдет погулять? Просто Цири, кусачая, как маленький волчонок, соседская девчонка, сестра по оружию. Капризная, как княжна, и ведь так ее звал до самого выпуска. Княжна, княжна! Разве живут так царственные девочки?
И ведь не может винить Геральта ни в чем — он сполна исполнил отцовский долг, хлебнув каши, заваренной на густом горе, пустоты, нереализованных желаний.
Но за сегодняшний вечер прятать глаза Кагыр не будет.
— Помнишь? Здесь мы запускали корабли на каждую Троицу. Я говорил, что это поможет снять груз темных сил, одолевающих нас ежечасно, ежеминутно, — Кагыр улыбается своей подростковой наивности, по-своему трогательной и сейчас, и заворачивает в эту улыбку и Цири — хотелось бы надеяться, что тепло было как в ментовском пиджаке, — но похоже, будто сами разбились.
Кагыр никогда не говорил, зачем он вернулся в свое время. Время отомстило, выбросив детские, нежные образы ему прямо в лицо, порезав от самых глаз до шеи — за ложь, которую простить себе уже не сможет. Он скучал по Цири в Москве, скучал и после, всегда, но так никогда и нашел в себе ни сил, ни возможностей признаться, как никогда не было сил признаться, что сестру подвел, оставил побираться, выживать под палящим солнцем.
— И вот где мы теперь.
Где и он похищает проституток для проведения сложного психологического эксперимента над собой; снимать кожу — занятие крайне болезненное, жестокое, зато справедливое.
— Давай мы здесь немного побудем, а? Ненадолго, прошу, — и я сорву для тебя звезду, как обещал когда-то давно, и оставлю теплиться огнем в глазах.
Романтиком Кагыр давно не был, и рыцарем чести, как нравилось воображать в детстве — тем более, но человеком, способным на сильные чувства, в том числе и любовь — вполне. Пальцы его ласкают прикосновением по ладони, плечу, по шее. Вырастать — это больно.
Когда он целует ее в лоб, то чувствует, что может выдохнуть. Когда может прижаться к ней лбом, стоять так, чтобы мысли сроднились, переплелись в одно; Кагыру кажется, что цвета оживают прямо на его глазах, и фотографии из старых, забытых альбомах воспроизводятся в памяти, (и как это прошлое стало местом действий для настоящего?), и запахи тесно переплетаются в ее волосах — герань у дома мамы, абрикосы и...
— Прости меня.

[lz]<lz1>кагыр</lz1><lz2>saga o wiedzminie</lz2><lz>я не узнал своего времени, но так и не признался, и губа, словно санки пустые, катает слова</lz>[/lz][icon]https://forumupload.ru/uploads/001b/3c/0a/26/933799.png[/icon][nick]Cahir[/nick][status]рвется там где тонко[/status]
[lz]я не узнал своего времени, но так и не признался, и губа, словно санки пустые, катает слова[/lz]

Отредактировано alchera (2021-12-19 14:21:48)

+1

8

[nick]Ciri[/nick][icon]https://i.imgur.com/xwx4WBQ.png[/icon][sign][/sign][lz]<lz1>цири</lz1><lz>днем я прячу за шторой сплошные бельмы и пою своим демонам колыбельные, у них много работы в ночную смену, и я горло рву, на шее вздувая вены. без напевов моих – плохо спят они.</lz>[/lz]*пост перенесен
Если долго не моргать, можно вообразить, что редкие, хаотично расставленные фонарные столбы тем же светом разгоняют предрассветный сумрак, что и огни высоток московских. Свет – он что, живой разве? Одинаковый, электрический, последнее, что требуется уставшим глазам. Цири веки не опускает, не то из упрямства, не то перегибая с собственной отрешенностью, но ровная гладь полей с мерно колосящейся травой обращается для нее морем, выхода к которому в столице не будет. И не сможет сбивать капли росы пальцами, чувствуя себя единственной полноправной хозяйкой – пока остальное хозяйство спит до первых петухов, – там, в уездном городе М, находящемся в подчинении мэра, и зелени никакой всамделишной нет: ни тебе деревьев высоких, ни размаха поистине поразительного, только суррогаты, идеально выстриженные дворниками кустарники и клумбы с ровной, отмеренной по линейке посадкой цветов.
Никакого хаоса. Меры порядка давно определены – и они, если разобраться, точно такие же, как озвученные Бонартом и принятые за истину. Отличия только в масштабах.

За стеклом никакая не Москва, а пшеничные поля, ровные, безликие, пустые и вместе с тем наполненные самой сутью жизни. Той, которую Цири знает, к которой она привыкла. В другой и не разобралась бы вовек, даже если бы захотела.
Образования, смеется ядовито над собой же, не достает.

Далеко-далеко за размазанной линией горизонта должна была жить другая Цирилла, и все у нее ладилось бы, получалось, обошлось без разочарования и сбитых ладоней, никакой тебе шелушащейся, грубой кожи на локтях. Жаль, нельзя посмотреть этой девочке в глаза, поймать за руку, чтобы не ускользала больше тенью, удержать и со всей строгостью сказать: остановись. Вовремя остановись, сбеги, рискни, поставь все – и может тебе сказочно повезет! Может, тебя заметят, а может перебьешься, намывая полы в магазине, и хорошо, если в захудалом супермаркете на окраине, зато у трассы стоять не будешь.
Бывает, конечно, хуже (да, Боже?). Могли убить и бросить как собаку в лесополосе, повезло, что сегодня-то с девками выбрались, почти не пострадав. «Блядь безродная», обнажают вслед беззубые рты те, кто еще десять лет назад восхищался самоотверженностью Геральта – а ведь в маленьком городе рискнуть, назвав чужого ребенка своим, уже задача не из легких, – Цири клянется, что грязные пальцы (свои) в каждую лающую пасть запустит, язык перекрутит, да скажет, что так и было. И похуй ей, поверят или нет. Вопрос веры для нее тоже решенный.

Один Кагыр никак понять их законы не может, пыжится, что-то из себя изображает – на редкость альтруистичное, а потому бестолковое, нежизнеспособное в мире, который подчинен людям, подобным Бонарту и его племяннику по прозвищу Филин (не то за страшные стеклянные глаза, не то за голос, напоминающий совиное уханье), – бьет себя по груди и кричит, что закон, на самом деле, другой! Прописан он давно в книге, смотрите, настольная она, там каждая статья
Цири хмурится: дурень. Закрой рот и перестань кричать, а лучше беги как можно дальше, пока ноги никто не сломал, ты же тут не свой – в отличие от нее, она просто сама не своя, – хоть и принадлежишь жаркому солнечному краю по рождению. Люди тут, Кагыр, злые, потому что несчастные. А право на счастье у них давно отобрали. Не успокоишься, так и ты там же будешь
(хорошо, если на корм речным малькам, неприхотливым к добыче, не пойдешь, дурак, дурак!)
Должен ведь понимать устои животного мира лучше всех, а не надеждами тешиться и жрать их вместо завтрака, запивая самогоном Эмиеля, когда дежурство особо тяжелое.

Женился бы в Москве, пробился по карьерной лестнице, жил в съемной квартире спального района, идеального, чтобы растить детей, горя не знал и не вспоминал все то, что их перетрясло, перемололо и оставило зализывать раны, бинтовать переломы, потому что гипса не было. Кости срослись неправильно. Но у Кагыра, единственного, был шанс притвориться, что все случилось не с ним.
А Цири хочет сказать, что вообще-то у нее все – из-за него. Вот такое простое уравнение для пятого класса.

– Не пойду, – сжимает губы, стискивает зубы, упирается, разве что пальцами не раздирает обивку казенных сидений, чтобы доказать свои намерения, – не пойду я с тобой никуда! Вези меня домой, слышишь! Или я пешком…
С пассажирского выкатывается кубарем, снимает туфлю – пока ногу не подвернула – и швыряет с легкой руки в спину. Мажет, потому что каблук едва ухо не цепляет, только то, что Кагыр не поворачивается сразу, и спасает его лицо. Внутри у Цири все предательски сжимается, спотыкается об извинения просто потому, что не хотела быть с ним здесь. Чтобы он напоминал о (не) случившемся не хотела. Много ума-то, чтобы разбить сердце, не надо. Достаточно просто вовремя взгляд в сторону увести, отшутиться про подружку младшей сестры, подцепить пальцами край чужой юбки и скользнуть рукой по бедру, прячась от нежеланных взглядов в тех самых зарослях шуршащих камышей, где кораблики складывал для еще одной своей сестренки.
Сука!
– Ненавижу, – ревет Цири, отбрыкивается от него, разве что пощечины в ход не идут, – я тебя ненавижу, Кагыр! У меня же все по пизде пошло, как ты уехал!

Его вины, на самом деле, ровно столько же, сколько и ответственности Геральта за принятое решение. Ноль целых и ноль десятых. Ни один, ни другой не заставляли, не подталкивали и не ломали. Она сама проебалась по всем фронтам, сдалась и выбрала путь наименьшего сопротивления, легких денег – потому что так хоть они были, это тебе не стать женой Филина, вынужденной рот открывать только на уровне ширинки мужа, Цири хотя бы откат получает, да не отчитывается ни перед кем, не рискует однажды не проснуться, потому что дражайший муженек знатно перебрал накануне и решил чужой череп на прочность проверить, – в ее судьбе камни подводные свои (и причины для невозвращения домой — тоже), совсем другие, но хотя бы отвечает только перед собой. И Бонартом.

– У тебя сестра, прикинь, шлюха! И я такая же, так что за это все, – за теплый поцелуй, которым члена семьи проводить в последний путь можно, за объятия крепкие, за то, что забрал ее и увез, не спросив разрешения, – заплати, блять, понял?! Так уж вышло, что бесплатно уже не получается, неинтересно стало!
Цири прерывается, когда не получается сделать вдох – истерика ласково обнимает за горло, оставляя хрипеть, а слезы катятся по щекам безостановочно. Не пытается их ни стереть, ни спрятать даже. Рыдает взахлеб, громко, словно выреветь хочет все то, что годами пожирало. Рассказать бы, как она едва не сорвалась следом, что деньги-то первоначально заработать хотела, чтобы не брать у Геральта на переезд, а махнуть в эту сраную столицу, снять комнату где-нибудь тоже и попытаться пробиться… без корочки об окончании школы, за любую грязную работу браться, но уехать с Кагыром. Она бы справилась с ним!
– Ты даже не ответил на мое письмо перед своим отъездом. Сделал вид, что его не было, и даже не попрощался. Уебывай в свою Москву, только меня оставь в покое, дядя мент.


– Отдай это, пожалуйста, Кагыру, – Цири мнется за невысоким забором, между досок слишком быстро оказывается собачий нос, тут же признавший в ней свою, и шершавый язык лижет ссадину на голени, пока пес – вот так сторож, конечно! – хвостом виляет. Будто виновато.
Искра щурит глаза в ответ:
– А это еще что?
– Просто отдай, – резче, чем стоило бы, повторяет просьбу Цири, – сегодня. Пожалуйста.
Во взгляде подруги, как кажется, мелькает сочувствие. Потому что понимает. Она вздыхает, но все же забирает пожелтевший конверт – на лицевой стороне ровным почерком Йеннифэр выведен адрес дома Геральта. Ничего иного не нашлось, пришлось перетрясти старые письма совсем не сентиментального отца.
– Ладно, хрен с тобой, золотая рыбка. Но он вроде говорил, что сегодня провожает Ангулему.
Цири бредет домой, проваливается в странную пустоту, стремительно растущую в груди. Не плачет в подушку, не прячется в ванне даже, а замахивается на первую в жизни сигарету и, зачем-то, самогон. Потому что знает, где он хранится. Стопки достаточно, чтобы горло и желудок обожгло огнем. Решение кажется ей неожиданно взрослым – разве не так Регис заливает свою тоску в глазах?

«Я слышала… Искра сказала по секрету, ты уезжаешь учиться в Москву. Я так рада за тебя. Приходи сегодня после заката на то место на берегу, где корабли запускали. И гитару возьми?»

Вот ведь и вправду дурочка. Наслушалась одноклассниц, насмотрелась на Йенну с подругами в свое время, так платье – единственное – на себя напялила, не гумбертовская Лолита, а белье с синтетической подделкой под кружево все равно на рынке, смущаясь, покупала.
И на что, спрашивается, рассчитывала.


– Если ты рассчитывал, что я… – за его плечом разгорается нехотя жгучее солнце, дымка тумана подергивается алым цветом нового восхода. Совместного впервые за долгое время. Цири обрывает саму себя.
Кагыр все такой же красивый. А она дурой была, дурой и осталась. Свалила бы домой своим ходом, не велась на это все.
Цири не долго моргает, она жмурит глаза, и из-под закрытых век все также льются злые слезы.

я думал, скоро все пройдет, но без тебя давно пиздец,
так расскажи, как мне прожить ещё один последний день

+1


Вы здесь » Crossed Hearts » Основы основ » боже, дай, чтоб хуже не стало